Капитан и Равиль вышли из перевязочной, а мне вкатили несколько уколов, дали горсть таблеток и уложили в палату на железную койку с продавленным матрасом. Койка показалась царским ложем.
Я только вытянулся, и сразу понял, насколько вымотался. Тело будто налилось свинцом. За окном где-то молотили дизеля, кто-то орал на кого-то, что-то лязгало. Но всё это уже шло как через вату.
Проспал я почти до вечера. Просыпался урывками — то от боли, то от того, что меня будил санинструктор и кормил таблетками, мне втыкали болючие уколы, что-то холодное клали на грудь, но едва меня оставляли в покое, я тут же вырубался. Сон был беспокойный, но по сравнению с прошлой ночью это был рай. Здесь хотя бы не дуло в лицо ледяным ветром, не надо было сидеть за камнем с пулеметом и ждать, что из темноты снова прилетит автоматная очередь.
На второй день я уже мог спокойно вставать и понемногу ходить по коридору. На третий — даже втихаря, когда капитан ушел куда-то по делам, выбрался покурить на крыльцо.
За это время у меня в палате успело перебывать полбазы. Первым, на следующий день пришёл Равиль. Принёс пачку «Примы» и с порога заявил:
— Ну что, не сдох ещё? Синицин тебя клизмами не замучил?
— Нет, только иглами задницу дырявят. Четыре раза в сутки. — Грустно вздохнул я — Витамины писец какие болючие.
— Это да — Хохотнул татарин — Тут всем витамины колют, даже если с больным зубом пришёл, видимо в наказание за то, что капитану отдыхать мешают. Поэтому в санчасть стараются не попадать.
Он уселся на соседнюю койку, и мы минут двадцать с ним разговаривали, пока его не выгнал вернувшийся из штаба капитан.
В тот же день, но уже к вечеру зашёл Морозов. Старлей, как обычно, выглядел так, будто его из железа отлили — мрачный, злой, но выбритый до синевы, в чистенькой афганке. Только с красной от недосыпа физиономией. Посмотрел на меня сверху вниз.
— Живой?
— Так точно.
— Цвет лица,, как у несвежего покойника.
— Стараюсь соответствовать обстановке.
Он усмехнулся, присел на край койки, помолчал, потом сказал уже тише:
— Молодец был на вылете.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант.
— Не зазнавайся только. Один раз повезло — но это не значит, что ты теперь бессмертный.
— Понял.
— И ещё. Гаврилов тебе привет передавал. Наш зампотыла летал по делам в Джелалабад, заходил к нему в госпиталь. Ногу ему сохранили, но выбыл он надолго. В Союз отправят скорее всего.
Я кивнул. Саня-пулемётчик мне за ту ночь как-то незаметно стал уже не чужим. Морозов встал.
— Ладно. Отдыхай.
Сказал сухо, но перед уходом всё-таки оставил на тумбочке пачку печенья. По местным меркам — почти отеческая забота.
Потом заходили парни из группы. Тот самый смуглый узбек, которого звали Санжар. Ещё двое, имён которых я пока толком не запомнил. Притащили мне пару рыбных консервов, ещё одну пачку «Примы», какие-то лепёшки, рассказывали последние новости. Оказывается, еще две группы спецназа после нашего возвращения прочесывали окружающие горы, и нашли два РСа, установленные на таймер. Сто семимиллиметровые реактивные снаряды китайского производства были уложены прямо на камни, по направлению к базе, подключены к автомобильному аккумулятору, и должны были сработать ночью. Точности от таких закладок ожидать не стоило, но по площади базы они бы попали. Пацаны рассказывали это весело, как анекдот, мол какие духи лошары, а у меня ком подкатывал к горлу. От реактивного снаряда при прямом попадании никакая щель или окоп не спасет. Похоже Равиль меня не пугал, когда рассказывал про постоянные обстрелы.
Даже Алишер и Ботраз нашли меня. Они пока ещё торчали в карантинном взводе и смотрели на меня как на живую легенду.
— Ну как там? — спросил Алишер шёпотом. — Страшно? Когда нас в вертолете обстреливать начали, я даже ничего не понял, если честно. Вообще не слышал, как по нам попадали, это нам потом Морозов рассказал. Просто смотрю — ты из пулемета стреляешь, а куда, зачем, сообразил уже на земле.
— Страшно не то слово — Я посмотрел на их ещё свежие, не обветренные лица и усмехнулся. — Надо с собой в следующий раз в горы запасные штаны брать. Когда первые полные будут, сразу менять.
Они нервно заржали, не поняв, шучу я или нет. Сидели они не долго, буквально минут пять. Молодым сержантам тяжело было найти даже одну лишнюю свободную минуту, чтобы навестить друга.
Но самый неожиданный гость пришёл вечером третьего дня. Я сидел на койке, читал затертый почти до дыр прошлогодний выпуск журнала «Огонек», найденный в тумбочки, когда в палату заглянула знакомая физиономия.
— Серый?
Я аж глазам своим не поверил.
— Макс⁈
Это действительно был Максим — мой друг ещё по первой учебной роте, с которым мы вместе тащили первые месяцы в Чирчике, вместе прыгали, вместе материли ротного и сержантов и мечтали, чтобы всё это быстрее закончилось.
Он изменился. Загорел, осунулся, на лице морщинки, афганка выцвела, автомат за плечом. Но это был он.
— Ты откуда тут взялся? — спросили мы одновременно, потом оба заржали.
Оказалось, Макс на базе уже третий месяц. И всё это время ни на одном боевом выходе ещё не был. Их взвод использовали на охране — огневые точки по периметру, караулы, сопровождение колонн, наряды, хозработы. Служба нервная, под обстрелами, но без выходов в горы.
— Мы тут как сторожевые собаки, — рассказывал он, усевшись рядом. — То на постах торчим, то в окопе мерзни, то ночью осветительные ракеты пускаем, если духи подползут. И сука как ишаки пашем. Солдат-разнорабочий, мать его. Научился даже саман делать. Тут из него целую казарму строят. Но хоть не таскаемся чёрт знает где.
Я слушал и в глубине души даже немного успокаивался. Ну вот, думал я, значит и меня после санчасти куда-нибудь на такую же огневую точку воткнут. Посижу с автоматом в окопе, освоюсь, осмотрюсь, пойму хоть что тут к чему. После того, что я увидел в первый же день, перспектива три месяца сидеть за мешками с песком казалась мне почти подарком судьбы.
Наивный. На четвёртое утро меня вызвали в кабинет