— Нет, — покачала головой Елена. — Ничего подобного.
О записной книжке с инициалами и столбцами цифр она не сказала ни слова. Что-то подсказывало: этот капитан с цепким прищуром ищет именно такую информацию. И передавать её в руки КГБ, возможно, не стоит.
— А не приносила ли Анна Никоновна домой какие-то… необычные вещи? — продолжал Родионов, не отводя глаз от лица Елены. — Может быть, подарки от пациентов? Импортные товары? Книги, записки?
— Нет, — снова покачала головой Елена. — Никаких подарков.
Родионов несколько секунд изучал её лицо. Потом медленно кивнул:
— Понятно. Что ж, думаю, на сегодня достаточно, — он закрыл тетрадь и убрал её в портфель вместе с папкой. — Благодарю за сотрудничество.
Поднялся, одёрнул пиджак и повернулся к Никону Трофимовичу:
— Я могу вернуться с дополнительными вопросами, если возникнет необходимость. Надеюсь, вы отнесётесь с пониманием.
— Конечно, товарищ капитан, — сдержанно отозвался старик. — Мы всегда рады помочь органам.
Родионов остановил взгляд на Елене.
— До свидания, Елена Сергеевна, — сказал он. — Примите мои соболезнования. Ваша мать была… выдающимся специалистом.
Он быстро, почти по-военному развернулся и направился к выходу. Сергей Витальевич поспешил следом — проводить. Шаги стихли в прихожей, потом хлопнула входная дверь.
Елена осталась за столом рядом с дедом. Смотрела на недопитый чай в чашке капитана и думала о том, как странно он на неё глядел. Будто знал её. Будто искал в её лице ответы на вопросы, которые не решился задать вслух.
— Зачем он приходил, дедушка? — вполголоса спросила она.
Никон Трофимович потёр переносицу усталым жестом:
— Не знаю, Леночка. Может, правда стандартная проверка. А может… — он замолчал, не закончив фразу.
— Что?
— Может, есть что-то, чего мы о твоей маме не знали, — негромко закончил он. — Что-то, что теперь интересует органы.
На лестничной площадке пахло полиролью и старым паркетом. Родионов прикрыл за собой дверь квартиры Ставицких и прислонился спиной к стене. Раздражение нарастало — не на кого-то, а на самого себя, на собственную непростительную слабость, на то, как всё его профессиональное самообладание разлетелось, стоило этой девушке войти в комнату.
Достал пачку «Явы» из внутреннего кармана. Пальцы дрогнули — первая спичка погасла, вторая сломалась. Только с третьей получилось прикурить. Затянулся, огляделся.
— Идиот, — процедил он сквозь зубы, выпуская дым. — Профессионал, а уставился на дочь покойной, как мальчишка.
Он пришёл в эту квартиру с чётким заданием, с конкретными вопросами — узнать, не оставила ли Анна Ставицкая записей, выяснить, насколько тесными были контакты с высокопоставленными пациентами. А вместо этого сидел и пялился на девчонку. И ладно бы просто девчонка — так нет! Дочь объекта оперативной разработки! Дочь женщины, которая, если верить аналитическому отделу, могла быть замешана в очень серьёзные дела.
Но глаза… Тёмные, с чуть заметной раскосинкой, с тем же сочетанием настороженности и затаённой печали, что и у матери на фото. И голос — низкий, с хрипотцой, будто она долго молчала перед тем, как заговорить.
Родионов спустился на один пролёт и остановился у окна. Фотографию Анны Ставицкой из личного дела он изучал всего час назад: белый халат застёгнут до последней пуговицы, тёмные волосы собраны так туго, что ни одна прядь не выбивается, глаза смотрят прямо в объектив — без улыбки, без эмоций. Сухие факты в анкете. Год рождения. Место работы. Должность. Муж. Дети. Ни одной живой детали.
И вот её дочь — с тем же овалом лица, с тем же разрезом глаз, но совершенно другая. Когда вошла с подносом, от неё пахло не духами, а хозяйственным мылом и свежезаваренным чаем. Родионов поморщился. «Это работа, — напомнил он себе, затушив сигарету о подоконник и завернув окурок в обрывок газеты. — Просто работа».
Выпрямился, застегнул пиджак на все пуговицы, пригладил волосы и начал спускаться — уже собранный, уже прежний капитан госбезопасности Родионов, который выполнял свой долг — и только. Когда вышел из подъезда, где его ждала служебная чёрная «Волга», от минутной слабости не осталось и следа.
Сумерки опустились на квартиру Ставицких незаметно. За окнами город затягивало сизой дымкой, в комнатах зажгли свет, но тишина стояла непривычная. Каждый погрузился в собственное горе, отгородившись от остальных.
Елена сидела за письменным столом, бездумно листая конспекты по архивоведению. Буквы не складывались в слова, содержание ускользало. Она отложила тетрадь и потянулась к настольной лампе, чтобы прибавить света.
Телефонный звонок из прихожей — резкий, настойчивый — заставил её вздрогнуть. Один, второй, третий. Никто не подходил. Четвёртый. Пятый. Елена встала.
В передней было темно. Только из-под двери кухни пробивалась полоска света — там сидел отчим с газетой. Из комнаты деда не доносилось ни звука. Елена прошла мимо кухни к телефону.
Сняла тяжёлую трубку, прижала к уху.
— Алло?
— Елену Сергеевну можно? — голос был знакомым.
— Это я.
— Капитан Родионов беспокоит.
Пальцы стиснули эбонит. Скрипнула дверь кухни — на пороге появился Сергей Витальевич, вопросительно глядя на неё. Елена отвернулась к стене.
— Извините за поздний звонок, — голос, искажённый телефонной связью, звучал суше и отстранённее, чем днём.
— Ничего, — ответила она, машинально накручивая шнур на палец. — Я всё равно не сплю.
— У меня возникли некоторые… дополнительные вопросы, — в интонации Родионова проступило что-то более живое, — которые я не задал днём. Вы не могли бы уделить мне несколько минут?
Елена чувствовала присутствие отчима, оглянулась — он стоял у кухонной двери, делая вид, что ищет что-то в шкафу. Она снова отвернулась к стене, пытаясь отгородиться хоть как-то.
— Да, конечно, — ответила она, понизив голос.
— Я вспомнил, что не спросил о записных книжках вашей матери, — начал Родионов, и у Елены перехватило дыхание. — В таких случаях обычно остаются какие-то заметки, дневники… Что-нибудь подобное у Анны Никоновны было?
Шнур, накрученный на палец, врезался в кожу, оставляя белый след.
— Нет, ничего такого, — солгала она, сама удивляясь тому, как легко ложь сорвалась с губ. — Мама не вела дневников. Мало писала вообще. Только поздравительные открытки иногда.
Пауза на том конце провода, затем Родионов продолжил — и голос стал чуть напряжённее:
— А может быть, записи профессионального характера? Истории болезней? Списки лекарств? Номера телефонов?
Елена закусила губу. Она точно знала — нельзя говорить о маминой тайне. Нельзя выдавать последний её секрет.
— Нет, — голос звучал почти естественно. — Мама никогда не приносила рабочие документы домой.
— Да, конечно, вы говорили… — согласился Родионов, и Елене послышалось разочарование. — А может быть, вы просто ещё не всё просмотрели? В шкафах, в ящиках стола…
— Я уже всё проверила, — твёрдо сказала Елена. — Мы с дедом