На этот раз молчание в телефоне длилось дольше. Елена закрыла глаза, готовясь к следующему вопросу.
— Понимаю, — наконец произнёс Родионов, и голос снова смягчился. — Простите, что побеспокоил. Ещё раз примите соболезнования.
— Спасибо, — просто ответила Елена.
— До свидания, Елена Сергеевна, — попрощался капитан после короткой паузы — будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.
— До свидания, — она положила трубку.
Стояла у телефона, глядя на красный след от провода на пальце. Только что она солгала сотруднику КГБ. Намеренно. Сознательно. Ощущение было странным — будто она перешагнула через что-то, отделявшее прежнюю, правильную жизнь от новой — незнакомой, опасной.
— Кто это был? — окликнул её Сергей Витальевич, так и стоящий у двери кухни.
— Тот капитан, который приходил днём, — Елена обернулась к отчиму, удивляясь спокойствию собственного голоса. — Спрашивал про мамины бумаги.
— И что ты ответила? — в лице Сергея мелькнула тревога.
— Что никаких бумаг нет, — она пожала плечами. — А что я должна была ответить?
Сергей Витальевич кивнул.
— Правильно. Так и надо. Нечего им… — он не закончил. — Пойду чай поставлю. Тебе налить?
— Нет, спасибо. Я спать пойду.
Елена вернулась к себе, плотно закрыв дверь. Прислушалась — шаги отчима удалились на кухню, звякнула посуда, полилась вода. Убедившись, что никто не идёт следом, быстро подняла матрас и достала шёлковый свёрток.
Села на кровать, развернула. Кожаный переплёт маминого блокнота поблёскивал в свете настольной лампы. Золотое тиснение — «А.С.» Елена провела кончиками пальцев по инициалам, ощущая рельеф, и на мгновение почувствовала близость к матери — острую, почти физическую. Вещь, которую мама держала в ладонях, прятала, которой дорожила.
Открыла, снова всматриваясь в записи. Цифры, инициалы, даты, непонятные пометки. Что они означали? Кто эти люди? И почему мама вела такие записи?
Почему капитан КГБ так настойчиво их искал? Что в них такого? И правильно ли она поступила, скрыв находку?
Елена не знала ответов. Но знала одно — эта записная книжка была единственной нитью к маминой тайне. Отдавать её она не собиралась — ни Сергею Витальевичу, ни деду, ни тем более капитану с пристальными серыми глазами, который смотрел на неё так, будто видел не её, а кого-то другого.
Завернула находку обратно в платок, вернула под матрас. Легла, не раздеваясь, поверх покрывала и закрыла глаза. За окном ветер раскачивал голые ветви деревьев, и тени скользили по потолку — беспокойно, бесшумно.
Глава 6. Персонал для избранных
В небольшом кабинете в здании КГБ на площади Дзержинского было сухо и жарко. Хотя зимние морозы миновали, отопление продолжало работать вовсю, и воздух в помещении давно пересох. Степан Родионов дёрнул узел галстука вниз, расстегнул пуговицу на воротнике. Серая папка с грифом «Для служебного пользования» лежала перед ним — вся жизнь и смерть Анны Никоновны Ставицкой, разложенная по цифрам, чекам и денежным переводам.
Степан методично переворачивал страницы, сравнивая официальные документы с результатами негласной проверки. Заработная плата — сто восемьдесят рублей в месяц. Немало для врача, но и не богатство. На такие деньги можно было жить достойно, но без излишеств: квартплата, продукты, одежда, немного откладывать. Стандартная жизнь медицинского работника высшей категории.
Но рядом лежали другие документы. Чеки из «Берёзки» на заграничную косметику — «Диор», «Шанель», «Нина Риччи». Такси — три-четыре раза в неделю, в то время как большинство граждан садились в такси лишь в крайнем случае. Квитанция из ателье индивидуального пошива: комплекты по сто двадцать рублей за штуку. На одну только одежду уходило больше половины официального заработка.
Родионов достал из ящика стола линованную тетрадь и аккуратным, ровным почерком выписал цифры в столбик. Доходы — расходы. Две ровные колонки, между которыми не сходились никакие концы.
— Откуда деньги, товарищ Ставицкая? — пробормотал он, постукивая карандашом по столу. — На что вы жили?
Перед ним лежала ещё одна выписка — из сберегательной кассы. На имя Ставицкой А. Н. был открыт вклад, на который каждые две-три недели поступали суммы от ста до четырёхсот рублей наличными. Без указания источника. Без документальных подтверждений. Просто наличные, принесённые в сберкассу, судя по подписям в квитанциях, самой Анной Никоновной.
Капитан взял последний лист из стопки — показания Антонины Петровны Ковалёвой, соседки с нижнего этажа. «Анна Никоновна всегда хорошо одевалась, — сообщала соседка. — По-заграничному. Духи от неё такие шли, что, как пройдёт, в подъезде ещё час потом пахло. А шуба у неё была — настоящий песец. Такую в наших магазинах не купишь, разве что из-под полы у спекулянтов, но это ж сколько стоит! Моему мужу, полковнику в отставке, и то не по карману такая».
Карандаш в ладони Степана двигался быстрее, выстукивая нервную дробь. Дело было открыто по факту подозрительных смертей врачей 4-го управления Минздрава — молодых, здоровых женщин, у которых внезапно останавливалось сердце. Поначалу всё укладывалось в привычную рамку: спекуляция, незаконные доходы, возможно, хищение медикаментов. Обычное уголовное дело с чётко прописанными статьями. Но чем глубже он копал, тем меньше факты складывались в простую схему.
Следователь встал, прошёлся по тесному кабинету, разминая затёкшие плечи. На стене висел портрет Дзержинского — строгий профиль, холодный взор. Каждый раз, останавливаясь перед этим портретом, Степан испытывал восхищение и смутную тревогу. Основатель ЧК не знал компромиссов. А ему, Родионову, предстояло найти компромисс между верностью долгу и человеческой порядочностью.
Он вернулся к столу, собрал бумаги в папку и захлопнул её. Нужны были не документы, а живые свидетели — люди, знавшие Анну Ставицкую не по финансовым отчётам, а по реальной жизни. И он точно знал, куда направится утром.
Больница 4-го управления Минздрава встретила Родионова сверкающим вестибюлем и больничным запахом — хлорка, лекарства и та особенная стерильность, какая бывает только в медицинских учреждениях высшего класса. Здесь лечились члены правительства, генералы, дипломаты высшего ранга, деятели культуры, входившие в номенклатурную обойму. Здесь же когда-то работала Анна Ставицкая — врач-терапевт высшей категории, допущенный к высокопоставленным пациентам.
Степан предъявил удостоверение дежурной медсестре, и та сразу напряглась — в лице появились испуг и настороженность.
— Мне нужно побеседовать с коллегами Анны Никоновны Ставицкой, — сказал он, убирая красную книжечку во внутренний карман пиджака. — По поводу её гибели.
— Я… Я должна доложить главврачу, — промямлила медсестра, нервно теребя уголок накрахмаленного халата.
— Докладывайте, — спокойно кивнул Родионов. — Я подожду.
Пока женщина торопливо набирала номер внутреннего телефона, Степан осматривал вестибюль. Кафельный пол отполирован до блеска, кожаные кресла вместо обычных больничных скамеек, на стенах — картины советских