Вскоре к нему спустился заместитель главного врача — сухощавый мужчина средних лет с профессорской бородкой и цепким, оценивающим прищуром из-под густых бровей.
— Вишневский Аркадий Семёнович, — представился он, протянув ладонь. — Чем могу помочь органам государственной безопасности?
Родионов пожал протянутую руку — пожатие крепкое, но формальное, отработанное.
— Мне нужна информация о вашем бывшем сотруднике, Ставицкой Анне Никоновне, — сказал Степан, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.
Вишневский на мгновение напрягся, но быстро справился с собой.
— Печальный случай. Потеря для нашего коллектива. Анна Никоновна была отличным специалистом. Увы, сердце… с этим не шутят.
— Но она была медиком, — заметил капитан. — Разве не должна была заметить симптомы?
Вишневский сделал неопределённый жест рукой:
— Сапожник без сапог, знаете ли. Врачи часто пренебрегают собственным здоровьем. Да и потом, инфаркт может случиться внезапно, без предварительных признаков. Особенно при таком напряжённом графике.
— Вот об этом графике я и хотел поговорить, — Степан достал из кармана блокнот. — Мне нужны сведения о её рабочем расписании за последние полгода. Особенно график ночных дежурств.
Глаза Вишневского забегали — он явно искал способ уклониться.
— Ну… это всё в отделе кадров. Я распоряжусь, чтобы вам предоставили документы. Но должен предупредить, у нас специфическая система дежурств, связанная с режимом работы учреждения.
— Я понимаю, — кивнул следователь. — А пока хотел бы поговорить с кем-нибудь из персонала, кто хорошо знал Анну Никоновну. Коллеги, медсёстры…
— Это можно устроить, — Вишневский повернулся к дежурной за стойкой. — Нина, пригласите, пожалуйста, Веру Павловну из кардиологического. Скажите, к ней гость.
Пока ждали, Вишневский пытался поддерживать светскую беседу — о погоде, о состоянии медицины в стране, о новых методах лечения. Родионов отвечал вежливо, но сдержанно, замечая, как нервничает заместитель главврача: то и дело облизывает губы, барабанит пальцами по колену, то и дело отводит взор в сторону.
Наконец появилась Вера Павловна — полная пожилая женщина с усталым добрым лицом и седыми волосами, собранными в тугой пучок под медицинской шапочкой. Вишневский тут же оживился:
— А вот и наша старшая медсестра кардиологического отделения! Работает со дня основания больницы, знает всех и вся. Вера Павловна, товарищ из органов хочет поговорить с вами об Анне Никоновне. Я вас оставлю, мне нужно на обход, — он повернулся к Родионову. — Документы из отдела кадров будут у вас в ближайшее время.
Когда Вишневский удалился, Вера Павловна вздохнула и покачала головой:
— Пойдёмте в подсобку, товарищ… извините, не знаю вашего звания.
— Капитан Родионов, — представился Степан. — Степан Дмитриевич.
Они прошли по длинному коридору, спустились по служебной лестнице на цокольный этаж. Вера Павловна открыла дверь маленькой комнаты, заставленной шкафами с медикаментами.
— Тут нас никто не побеспокоит, — сказала она, прикрывая за собой. — Присаживайтесь, если найдёте куда.
Родионов примостился на краешке стула. Вера Павловна встала у окна, нервно поправляя складки халата.
— Вы об Анечке хотите знать? — спросила она негромко. — Что именно?
— Всё, — просто ответил Степан. — Какой она была? Как работала? Были ли у неё… особые обязанности?
Вера Павловна бросила быстрый взгляд на дверь. Потом повернулась к офицеру:
— Анна Никоновна была хорошим врачом. Внимательным, знающим. Пациенты её любили. Особенно… особенно те, кто повыше рангом.
Пауза. Родионов ждал, не торопя.
— Она часто оставалась на ночь, — продолжила Вера Павловна, перебирая пальцами полу халата. — Особенно в последние годы. Но удивительно было то, что утром приходила, как на парад — причёска, макияж, маникюр… А запах! Французские духи, настоящие. У меня сестра в валютном магазине работает, говорила — такие стоят, как три моих зарплаты.
— И вы не находили это необычным? — спросил Родионов. — Зачем врачу всё это для ночного дежурства?
— Находила, — вздохнула Вера Павловна. — Но кто я такая, чтобы спрашивать? У нас порядки строгие. Лишних вопросов не задают. А кто задаёт — долго не работает.
Она оглянулась и понизила голос:
— Только я однажды видела её утром, когда смену сдавала. Вышла из процедурной — мятая, волосы растрёпаны, помада размазана. И выражение лица… пустое. А через полчаса — уже при полном параде, улыбается. Но улыбка не настоящая. Профессиональная.
Степан подался вперёд:
— Вы не спрашивали, что случилось?
— Спросила. Сказала — устала, вздремнула между процедурами. А я ей: что ж за сон такой, что причёску портит и помаду размазывает? Она вдруг закричала: «Не лезь не в своё дело, Вера! Не хочешь неприятностей — молчи!»
Вера Павловна вытерла украдкой набежавшую слезу:
— Я и молчала. А может, зря. Может, если бы не молчала, она бы жива осталась.
Следователь сделал пометку в блокноте:
— Кто-нибудь ещё знал о её ночных дежурствах?
— Все знали, — пожала плечами Вера Павловна. — Да только все молчали. Попробуй, скажи слово — и до пенсии не доработаешь.
Она вдруг спохватилась:
— Вы только не говорите, что это я рассказала! У меня внучка маленькая, мне её поднимать надо…
— Не беспокойтесь, — заверил Степан. — Ваше имя нигде фигурировать не будет.
Он покинул подсобку с гнетущим ощущением, что картина складывается хуже, чем он предполагал. В отделе кадров его уже ждала папка с графиками дежурств Анны Ставицкой. Устроившись в пустом кабинете, который выделил ему Вишневский, капитан начал методично изучать документы.
График был составлен аккуратно, по всем правилам. Дневные смены, ночные дежурства — всё как положено. Но Степан сразу заметил несовпадение: в официальном расписании ночные смены Анны не приходились на те дни, когда, по словам Веры Павловны, она действительно оставалась в больнице.
Из портфеля он достал другую папку — документы из отдела режима. Журнал посещений особо важных пациентов. И в нём нашлось то, что он искал: некоторые высокопоставленные товарищи регулярно проходили «специальные ночные процедуры», и рядом с их фамилиями стояли инициалы — А.С.
Родионов перевернул последнюю страницу и откинулся на спинку стула. Официальные графики говорили одно, журнал посещений — другое, а показания медсестры добавляли ещё одно измерение. Он потёр переносицу, разглядывая разложенные перед ним бумаги.
Из внутреннего кармана достал фотографию Елены — снимок из оперативного дела. Сходство с матерью поразительное: те же скулы, тот же изгиб губ. Но в её облике было иное — настороженность, которую он заметил ещё при первой встрече, когда расспрашивал о личных вещах Анны Никоновны. Девушка определённо что-то знала и определённо это скрывала.
Он сложил документы в стопку и убрал в портфель. Нужно было проветрить голову. Степан поднялся по запасной лестнице, на площадке между этажами достал пачку «Явы» и закурил, выпуская дым в приоткрытое окно. Внизу — весенняя Москва, серая, едва начинающая зеленеть. Где-то там, в переплетении улиц,