Сигарета подрагивала в пальцах. Он думал о Елене и её сходстве с покойной матерью. Теперь оно тревожило его. Дочь женщины, чья гибель окружена молчанием и ложью. Что стоит за благополучием этой семьи? И какую цену заплатила Анна Ставицкая за жизнь, которую вела?
Степан докурил, затушил окурок о металлический подоконник, щелчком отправил его за окно, расправил плечи и направился к выходу. Вопросов было много, ответов — почти никаких. Но он найдёт правду, даже если придётся копать глубже, чем позволено капитану госбезопасности.
Елена сидела в третьем ряду лекционного зала, выводя на полях тетради бессмысленные узоры. Голос преподавателя долетал глухо, отдельными фразами — слышала слова, но они почти не проникали в сознание. Перед мысленным взором стояла записная книжка покойной матери с незнакомыми инициалами и пометками, не предназначенными для чужих глаз.
Аудитория Историко-архивного института помнила ещё дореволюционные времена — высокие потолки с лепниной, огромные окна в толстых деревянных рамах. Через них свет падал широкими полосами, в которых кружились пылинки. Старый паркет поскрипывал под ногами опаздывающих, на массивных деревянных партах — инициалы нескольких поколений студентов, вырезанные перочинными ножиками. Прямо перед Еленой кто-то выцарапал «1952» и неразборчивую подпись. Возможно, этот человек давно стал подающим надежды учёным в Академии наук. А может, его арестовали за самиздат, и он отбывал срок где-нибудь за Уралом…
Игорь Вячеславович Красин стоял у кафедры. Высокий, с тёмными волосами, тронутыми сединой на висках, с прямой спиной и уверенной осанкой — он не был похож на типичного советского преподавателя. Нечто выдавало в нём иную породу — то ли покрой твидового пиджака, явно не из ГУМа, то ли свободная жестикуляция деревянной указкой, то ли ироничная полуулыбка, которая не сходила с губ.
— Империя создавала видимость благопристойности, — говорил он, пока указка выписывала в воздухе замысловатые фигуры, — скрывая внутреннее разложение. Двойная мораль русского дворянства девятнадцатого века — это не лицемерие отдельных личностей. Это системное явление, порождённое самим устройством общества.
Он сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом. На мгновение остановился на Елене — и скользнул дальше, не задержавшись. Просто одна из студенток третьего курса.
— Двойная мораль возникла как компромисс между европейскими идеалами, которые насаждала образованная элита, и традиционным укладом, в котором происхождение и власть значили больше писаных законов, — продолжил Красин, отвернувшись к доске. — Аристократы говорили одно, думали другое, а делали третье. Публично осуждали разврат, а в узком кругу предавались изощрённым забавам. Порицали взяточничество в официальных речах и брали взятки под столом. Рассуждали о всеобщем равенстве за чаем, а наутро пороли крепостных. И эта расщеплённость стала частью культурного кода.
Елена слушала, и в голове сами собой возникали параллели. Мама — безупречный врач, примерная жена, любящая родительница. И она же — с тайной записной книжкой, в которой непонятные инициалы, суммы, пометки. Импортное бельё и дорогие вещи, которых не купить на врачебную зарплату.
«Говорили одно, думали другое, а делали третье». Как мама. Как многие вокруг.
Красин тем временем расхаживал перед кафедрой, движения его были точными, экономными, полными внутренней энергии. Когда он поворачивался к доске, пиджак натягивался на плечах, обрисовывая ровную линию спины. Когда наклонялся над записями, тёмные волосы падали на лоб, и он небрежно откидывал их назад.
Елена следила за ним, впитывая каждый жест, каждую интонацию. Карандаш замер — она забыла о конспекте, поглощённая видом человека, который воплощал для неё всё, чего она сама хотела достичь: интеллектуальную свободу, независимость мышления, внутреннее достоинство.
— Загляните в дневники и письма того времени, — Красин подошёл к краю кафедры, опёрся кончиками пальцев, подался вперёд. — Там вы найдёте не только описания любовных интриг и балов, но и удивительные признания. Помещик, который публично призывал к строгости нравов, в частных записях описывал свои оргии. Дама, известная набожностью, в дневнике перечисляла любовников и суммы, которые они ей дарили. За благообразным фасадом скрывалась иная реальность.
Елена вздрогнула. «Суммы, которые они ей дарили» — как похоже на цифры в кожаном блокноте, спрятанном под матрасом. Как загадочные пометки: «французское», «отказ», «переадресация».
Но Красин, конечно, ничего не знал. Просто читал лекцию, как десятки раз для сотен студентов. И всё же его слова точно ложились на то, что мучило Елену со дня гибели родительницы, — проступала правда, которую она пока не могла сформулировать.
Студентка украдкой осмотрелась. Соседи по аудитории сосредоточенно записывали за лектором, иногда поднимая головы, чтобы свериться с доской. Обычный учебный день, обычная лекция. Только для неё всё было иначе — каждое слово Красина отзывалось в ней, каждый жест не отпускал.
Она поймала себя на том, что разглядывает его кисти — крупные, но не грубые, с аккуратными ногтями и выступающими венами. Руки человека, привыкшего работать с книгами, но не чуждого и физического труда. Ладони, которые могли бы…
Елена оборвала мысль, но было поздно. Воображение уже нарисовало другую картину: эти ладони на её обнажённых плечах, эти пальцы, скользящие по спине, губы, шепчущие на ухо. И не в аудитории, а там, в ванной, где три дня назад стоял Сергей Витальевич с остекленевшим выражением лица и шептал имя её покойной матери.
«Что со мной происходит?» — испуганно подумала она, чувствуя, как щёки заливает румянец, как внизу живота разливается предательское тепло. Похоть — то слово, которым клеймили грешниц в книгах по древнерусской литературе. Обжигающее, постыдное чувство, о котором не писали в комсомольских газетах и не говорили на собраниях.
И всё же оно было здесь, внутри неё — тёмное, мучительное, неуправляемое. То, что она испытала в ванной, когда губы отчима коснулись её груди, — не только отвращение и страх, но и вспышка удовольствия, за которую она теперь казнила себя. И то, что чувствовала сейчас, наблюдая за Красиным, — не академический интерес и уважение, а гораздо более глубокое, животное, запретное.
В воображении возникла другая сцена: не Сергей Витальевич в дверях ванной, а Игорь Вячеславович. Не пьяный, затуманенный взор, а ясные, умные зрачки с искорками иронии. Не бормотание «Аня», а нежное «Лена…», произнесённое его глубоким голосом. И не отталкивание, а притяжение, согласие, желание.
Она представила, как его ладони обхватывают её мокрые плечи, губы касаются шеи, потом ключиц, потом спускаются ниже. Как он произносит её имя — не по-отечески, а как мужчина, который видит в ней женщину. Как прижимается к ней всей плотью, и она чувствует его тепло, силу, желание.
Видение было таким ярким, что Елена едва не застонала вслух. Тепло внизу превратилось в пульсацию, которую невозможно было игнорировать. Она сжала