А он продолжал лекцию, не подозревая о том, что происходило со студенткой в третьем ряду.
— Двойная жизнь высшего общества разъедала империю изнутри, — голос Красина теперь казался Елене интимным шёпотом, хотя звучал всё так же ровно и чётко. — Она порождала цинизм и неверие в собственные идеалы. Нельзя безнаказанно лгать даже самому себе. Рано или поздно правда выходит наружу, и тогда рушатся не только репутации, но и жизни.
Он снова окинул взглядом аудиторию и на этот раз задержался на Елене чуть дольше. Заметил пристальное внимание, румянец, приоткрытые губы. В его лице мелькнуло удивление — но тут же исчезло. Отвернулся и продолжил говорить.
Елена поняла: для него она — никто. Одна из студенток, которых он видит дважды в неделю в течение семестра, а потом забывает с новым потоком. Её восхищение, её фантазии — всё это не имеет значения для человека, который уже повидал сотни таких же девочек с восторженными очами, влюблённых в его ум, в его манеру говорить, в его независимость.
А для неё он был больше, чем преподаватель, — воплощение свободы в несвободном мире, голос разума среди пропагандистского шума, живое доказательство того, что можно оставаться собой даже в системе, требующей единообразия.
Красин чертил на доске схему, объясняя связь между политической системой и моральным обликом элиты, но студентка уже не слушала. Наблюдала за его профилем, за тем, как он двигается, и понимала: это безнадёжно. Он никогда не увидит в ней равную. И всё же не могла перестать думать о нём, не могла подавить это новое чувство, которое теперь будет преследовать её не только в снах, но и наяву.
Страница тетради осталась почти пустой — узоры на полях да заголовок: «Двойная мораль русского дворянства XIX века. Лекция И. В. Красина».
На кухне квартиры Ставицких пахло свежезаваренным чаем с бергамотом и домашним печеньем, которое Елена испекла утром, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Свет из окна ложился на скатерть в бело-голубую клетку. За стеклом весенний ветер перебирал молодую листву тополей, а здесь, в тесном уюте кухни, две подруги сидели друг напротив друга, обхватив горячие чашки ладонями.
— А помнишь, как в пятом классе мы решили сбежать с урока физкультуры? — Алина улыбнулась, отхлебнув из кружки. — Спрятались в раздевалке, а Марь Иванна нас заперла, думая, что все ушли на стадион.
Елена кивнула, на секунду забыв о тяжести последних дней:
— Да, и нас нашли только через два урока, когда шестой «А» пришёл переодеваться. Мама тогда так рассердилась…
Упоминание о матери повисло в воздухе. Подруга отвела взгляд, осторожно поставила чашку на блюдце, стараясь не звякнуть фаянсом.
— Как ты справляешься? — вполголоса спросила она, разглаживая складки на юбке.
Елена пожала плечами:
— Не знаю. Хожу на занятия. Готовлю еду. Стираю. Будто если делать всё, что делала раньше, то ничего не изменилось.
— Но всё изменилось, — негромко заметила Алина.
— Да.
Помолчали. В холодильнике тихонько гудел компрессор. В соседнем дворе кто-то громко звал Мурку.
— Тут приходил следователь из КГБ, — вдруг сказала Елена, удивляясь собственной решимости. — Капитан Родионов. Задавал вопросы о маме.
Подруга вздрогнула, расплескав чай на скатерть:
— КГБ?! Зачем?
— Сказал, стандартная проверка. Из-за режимности маминой работы.
— И ты поверила?
Елена поднялась, взяла полотенце и промокнула пятно:
— Нет, конечно. Он определённо искал что-то конкретное. Звонил потом, спрашивал про дневники, записи, личные документы.
— И что ты ответила? — Алина всматривалась пристально, сама став похожей на следователя.
— Что ничего такого у мамы не было, — Елена закусила губу. — Но это неправда.
Она вышла из кухни, оставив подругу в замешательстве. Через минуту вернулась, прижимая к груди свёрток в шёлковом платке. Осторожно положила его на стол и развернула.
— Я нашла это у мамы в шкафу, — прошептала Елена, хотя в квартире никого, кроме них, не было. — Под бельём, на самом дне.
На столе лежала записная книжка в тёмно-коричневом кожаном переплёте с золотыми инициалами «А.С.» в уголке. Елена открыла её, перелистала до страницы с записями.
— Смотри, — повернула находку к подруге. — Инициалы, номера телефонов, пометки. А вот тут — даты и суммы. Большие. И обозначения: «французское», «отказ», «переадресация».
Алина протянула руку, но на мгновение замерла, не касаясь страницы. Потом всё же взяла, перелистнула несколько листов. По лицу подруги пробежала тень — узнавание, страх, подтверждение чего-то. Длилось это долю секунды — Алина тут же вернула лицу нейтральное выражение, но Елена успела заметить.
— Что такое? — спросила она. — Ты что-то знаешь об этом?
— Нет, — поспешно ответила подруга, возвращая блокнот. — С чего ты взяла?
— У тебя изменилось лицо, когда ты увидела записи.
Алина рассмеялась — излишне громко, излишне деланно:
— Глупости. Просто подумала… ну, это, наверное, рабочие записи. Твоя мама ведь была врачом. Может, пациенты? Список назначений?
Говорила небрежно, но пальцы крепко сжимали кружку, а сама она смотрела куда-то в сторону — на кончик чайной ложки, куда угодно, только не Елене в лицо.
— Не похоже на медицинские записи, — возразила Елена, захлопывая кожаный переплёт. — Если бы это были пациенты, тут были бы диагнозы, лекарства. А здесь — только инициалы и деньги. И зачем маме прятать это под бельём?
— Не знаю, — Алина поднялась, подошла к окну, встав спиной к подруге. — Может, подрабатывала частной практикой? Это запрещено, вот и прятала.
— На такие суммы? Триста пятьдесят рублей за визит? Это почти две месячные зарплаты!
Алина стояла неподвижно, уставившись во двор. Плечи напряглись, спина выпрямилась. Что-то в этой позе — настороженное, защитное — заставило Елену замолчать. Она поняла: подруга что-то знает. Знает и не хочет говорить.
— Алина, — еле слышно произнесла Елена, — что ты скрываешь?
Та не оборачивалась. Елене был виден только профиль — чётко очерченный на фоне светлого окна, с плотно сжатыми губами и неподвижным выражением. Алина замолчала надолго, и молчание это было другого свойства — не пауза, а отсутствие.
Она снова стала семнадцатилетней девочкой в нежно-голубом платье, купленном специально для того приёма. Мама — Кристина Попова — сидела рядом в такси, поправляя причёску.
— Запомни, Алиночка, — говорила она вполголоса, — сегодня будут очень влиятельные люди. Держись скромно, отвечай, только когда спрашивают. И главное — улыбайся.
Девушка кивала, ощущая смутную тревогу. Кристина называла это мероприятие «культурным собранием с интересными людьми». Но было что-то тревожное в том, как тщательно она к нему готовилась, как настаивала, чтобы дочь надела платье с открытыми плечами, хотя на улице стоял октябрь.
Такси остановилось возле старинного особняка в Замоскворечье. Алина поправляла складки платья,