Она остановилась в дверях, не оборачиваясь:
— Не скажу. Но не потому, что вас жалею. А потому, что берегу его.
С этими словами она покинула кухню, оставив Сергея Витальевича с красным следом на щеке и безнадёжностью во взоре.
После того вечера Елена целенаправленно избегала отчима. Выработала систему: просыпалась раньше всех, чтобы успеть умыться и позавтракать до того, как он покинет спальню. Задерживалась в институте до позднего вечера, сидя в библиотеке или в пустой аудитории с конспектами. Если слышала его шаги в коридоре, тут же запиралась у себя или выскальзывала из квартиры под любым предлогом.
Обедать старалась в студенческой столовой, а ужинать — у Алины или других подруг. Если приходилось ужинать дома, уносила еду к себе в комнату, ссылаясь на обилие домашних заданий.
Сергей Витальевич не пытался с ней заговорить. Он тоже избегал встреч, тоже старался не оказываться с ней наедине. Когда это случалось — например, в коридоре, когда они сталкивались лицом к лицу, — он, потупив глаза, бормотал что-то невнятное и поспешно удалялся.
Дед ничего не замечал — погружённый в собственное горе, он проводил дни, перебирая старые фотографии дочери, читая её письма, просто сидя в кресле и глядя в окно невидящим взором. Олег, как обычно, почти не бывал дома — тренировки, соревнования, какая-то новая компания, в которой он проводил вечера. Квартира опустела, хотя формально в ней жили всё те же четыре человека. Только теперь они едва замечали друг друга.
Однажды вечером, вернувшись из института, Елена застала необычную тишину. Дед спал — она заглянула к нему, убедилась, что он дышит ровно, просто решил прилечь пораньше. Олега, как обычно, не оказалось дома. Из-под двери Сергея Витальевича пробивалась полоска света.
Елена прошла на кухню, поставила чайник. Хотелось есть, но было лень готовить. Она достала из холодильника кусок сыра, отрезала хлеба, села за стол. Дверь на кухню оставалась открытой, и через проём был виден коридор, а в нём — стул у столика с телефоном, на котором обычно сидела мама, когда звонила подругам или коллегам.
Движение в коридоре привлекло её внимание. Отчим вышел из спальни, направляясь в ванную. Но на полпути остановился, уставившись на пустой стул у телефона. Черты лица исказились. Он подошёл к стулу, опустился на колени рядом с ним и положил ладони на сиденье.
— Аня, — почти беззвучно произнёс он, и плечи затряслись.
Елена замерла, не смея шелохнуться, боясь, что скрип стула выдаст её присутствие. Сергей Витальевич рыдал — беззвучно, только плечи вздрагивали в такт судорожным всхлипам. Руки сжимали край сиденья так крепко, что пальцы побелели. Он что-то бормотал, но слов было не разобрать — только имя «Аня», повторяемое снова и снова.
В этот момент Елена ощутила острый укол жалости. Всё её отвращение, весь страх, вся неприязнь на миг отступили, сменившись состраданием. Перед ней был не извращенец, не чудовище, а просто человек, раздавленный утратой настолько, что перестал различать границы между живыми и мёртвыми, между разными людьми, между правильным и неправильным.
Ей вспомнились слова деда, сказанные как-то мимоходом: «Он любил её больше жизни. Даже слишком сильно любил. До одержимости». Тогда она не придала значения этой фразе. Теперь она обретала новый, зловещий смысл.
Отчим поднялся, вытирая влажные щёки рукавом рубашки, и побрёл в ванную, сгорбившись. Елена услышала, как щёлкнул замок, зашумела вода.
Она продолжала сидеть на кухне, уставившись на недоеденный кусок хлеба с сыром. Аппетит пропал. На душе было тяжело и муторно.
Позже, ночью, когда все в доме уснули, Елена снова расслышала приглушённые всхлипы из-за стены — Сергей Витальевич рыдал, уткнувшись в подушку, думая, что никто не слышит. Рыдал от безнадёжности, от понимания, что потеряно нечто невосполнимое.
Елена перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову, пытаясь заглушить эти звуки. Но они проникали сквозь любые преграды, просачивались в её сознание, оставляя после себя смесь тревоги и сочувствия.
Он любил её мать — это было очевидно. Любил искренне, глубоко. А теперь эта любовь, оставшись без адресата, превратилась в искажённую версию самой себя. И эта версия преследовала её, Елену, требуя заполнить пустоту, оставленную смертью матери.
Она не могла этого сделать. И не хотела. Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую она боялась показывать даже себе, жила странная мысль: а если бы на месте отчима был кто-то другой? Кто-то вроде Игоря Вячеславовича с его умными глазами и насмешливой улыбкой? Смогла бы она тогда так решительно его оттолкнуть?
Эта мысль была неуместной, постыдной, опасной. Елена отогнала её, зажмурившись до разноцветных пятен перед закрытыми веками. Сон не шёл. За стеной всё ещё всхлипывал человек, потерявший то, что было для него дороже всего на свете. А она лежала и слушала, не в силах помочь и не желая помогать.
Так они и провели эту ночь — каждый наедине со своей бедой, своей тревогой, своими тёмными мыслями, разделённые лишь тонкой перегородкой.
Июнь обрушился на Москву сорокаградусной жарой, превратив квартиру Ставицких в раскалённое пространство. Даже ночью температура не опускалась ниже двадцати пяти, и Елена спала, раскинувшись поверх одеяла, в одной тонкой ночной сорочке. В её комнате было особенно душно — окна выходили на западную сторону, и после обеда солнце безжалостно нагревало стены. Открытая форточка не спасала, лишь впускала горячий воздух с запахом раскалённого асфальта и выхлопных газов.
Субботним вечером, когда зной немного спал, Елена сидела на кровати, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги перед собой. На коленях лежал раскрытый том Достоевского — задание на лето от Игоря Вячеславовича, которое она старательно выполняла, делая заметки на полях карандашом. Настольная лампа под оранжевым абажуром создавала круг света. Часы показывали одиннадцать вечера. Дед давно уснул. Олег уехал с друзьями на дачу. В квартире царила тишина, нарушаемая только отдалёнными гудками автомобилей с улицы да тиканьем часов в коридоре.
Елена перевернула страницу, вчитываясь в слова Раскольникова о праве сильных переступать через моральные границы. После разговора с Алиной и её странной реакции на записную книжку матери эти строки приобретали какой-то новый, зловещий оттенок. Она отложила книгу и потянулась к стакану с водой на тумбочке. Вода успела нагреться и теперь была неприятно тёплой.
Стук в дверь застал её врасплох — три негромких удара по дереву. Елена замерла, надеясь, что ей показалось. Но стук повторился, на этот раз настойчивее.
— Лена, — приглушённый голос отчима просочился сквозь дверь, — ты не спишь?
Она поколебалась. С того инцидента на кухне минуло