— Лена, — его голос звучал сипло и неразборчиво, — мне нужно поговорить. Это важно.
Она поднялась с кровати, натянув футболку пониже, чтобы прикрыть бёдра, и подошла к двери. Но открывать не стала.
— Уже поздно, дядя Серёжа, — ответила она, стараясь, чтобы интонация оставалась спокойной. — Давайте завтра.
— Пожалуйста, — мольба в его голосе была такой, что Елена невольно положила ладонь на дверную ручку. — Я просто… Я ужасно себя чувствую. Можно я немного посижу с тобой?
Елена помедлила ещё секунду, потом решительно повернула ручку и отворила дверь.
На пороге стоял Сергей Витальевич — не привычно аккуратный преподаватель марксизма-ленинизма, а постаревший на десять лет мужчина с красными, воспалёнными веками и щетиной, покрывавшей скулы и подбородок. Рубашка была наполовину расстёгнута, обнажая белую майку под ней, воротник съехал набок, а волосы, обычно тщательно причёсанные, торчали в беспорядке. От него несло водкой — не слабый запах, который можно спутать с чем-то другим, а тяжёлый дух перегара.
— Извини, — пробормотал он, покачнувшись. — Знаю, что поздно. Я просто… не могу быть один. Не сегодня.
Елена отступила в сторону, пропуская его. Разум кричал, что это ошибка, что нельзя позволять этому человеку входить в её личное пространство, особенно, когда он нетрезв. Но что-то другое — то ли сострадание, то ли любопытство, то ли смутное чувство долга перед матерью — заставило её посторониться.
— Присядьте, — сказала она, указывая на стул у письменного стола.
Но отчим, не расслышав, тяжело опустился на край её кровати. Матрас прогнулся под его весом, и книга, лежавшая на покрывале, соскользнула на пол. Он наклонился, чтобы поднять её, но не удержал равновесие и чуть не упал. Елена поспешно подобрала том и положила на стол.
— Достоевский, — пробормотал он, щурясь на обложку. — «Преступление и наказание». Хороший выбор. О раскаянии. О том, как сложно жить с виной.
Он поднял на Елену воспалённые, мокрые глаза.
— Сегодня — день нашей свадьбы, — проговорил он едва слышно. — Годовщина. Семь лет назад мы с Аней… с твоей мамой… поженились.
Елена неловко замерла посреди комнаты, не зная, что ответить. Она не помнила, чтобы родители когда-либо отмечали годовщину. Эта дата никогда не упоминалась в их доме.
— Я не знала, — наконец выговорила она, вспоминая, как мать отмечала в календаре дни рождения, праздники, даты визитов к врачу — но никогда не обводила этот день красным. — Мама, кажется, забыла эту дату.
— Не забыла, — он покачал головой, разглаживая складку на покрывале. — Просто вычеркнула. Последние годы мы будто существовали раздельно. В одной квартире, но в разных мирах.
Он провёл рукой по лицу.
— А ведь когда-то мы были счастливы, — продолжил он, глядя куда-то сквозь Елену. — Когда познакомились, у неё были такие глаза — живые, блестящие. Она смеялась часто. Громко, от души. Ты, наверное, и не помнишь её такой?
Елена покачала головой. В её памяти мать всегда была сдержанной, собранной, немного отстранённой.
— Мы познакомились у Кравцовых, — Сергей Витальевич не заметил её движения. — На дне рождения. Она вошла в комнату — в синем платье, с распущенными волосами. Я тогда только-только устроился преподавать в техникум, был весь такой важный, в единственном приличном костюме с потёртыми локтями… А когда увидел её, сразу язык проглотил, двух слов связать не мог.
Он улыбнулся воспоминанию, на секунду его черты помолодели, смягчились, и Елена вдруг разглядела того человека, которого когда-то полюбила её мать — молодого, застенчивого аспиранта с умными глазами и неуклюжими манерами.
— Я пригласил её в театр. Потом — в Парк Горького. Потом — на озеро, за город, — он говорил всё быстрее, боясь, что кто-то прервёт его исповедь. — Мы встречались полгода. Я каждый день ждал её у входа в больницу, где она работала. С цветами, хоть и не по карману было. А потом сделал предложение. На набережной, зимой. Мороз был такой, что цветы замёрзли. А она согласилась и поцеловала меня. Прямо там, на морозе. И мы были счастливы, понимаешь?
Голос сорвался. Он уронил голову, и плечи затряслись. Елена никогда раньше не видела, чтобы мужчина плакал вот так — открыто, без стыда. В этот момент он казался таким беззащитным, что прежняя настороженность отступила. Осталось сочувствие — то, которое она уже испытала, когда увидела его на коленях у телефонного столика.
Она села рядом с ним на кровать, оставляя между ними безопасное расстояние, и осторожно коснулась его плеча.
— Что случилось потом? — спросила она негромко. — Почему вы отдалились?
Он поднял голову. По его щекам катились слёзы.
— Не знаю, — честно ответил он. — Сначала всё было хорошо. Даже когда у Ани бывали напряжённые дни в больнице, даже когда график дежурств стал сложным… мы справлялись. А потом — будто препятствие возникло… Она стала отдаляться. Сначала понемногу, потом всё заметнее… Приходила с работы и закрывалась в ванной на час. Выходила — как будто другой человек. Холодная, чужая.
Он умолк, собираясь с мыслями.
— Я пытался понять, что происходит. Думал — любовник. Следил за ней, проверял вещи, — голос стал глуше, ему было неловко признаваться в этом. — Но ничего не обнаружил. Никаких доказательств. Только… духи эти французские. Она их прятала, думала, я не замечу. И бельё… не такое, как обычно. Кружевное, шёлковое.
Елена вздрогнула, вспомнив о тайнике матери, о записной книжке с непонятными инициалами и суммами. Неужели отчим тоже знал? Или догадывался?
— А потом я смирился, — продолжил Сергей Витальевич. — Решил, что если она останется рядом, пусть даже только физически, в одной квартире — этого достаточно. Последние годы мы почти не разговаривали. Не прикасались друг к другу. Жили, как соседи. И я думал, что это — самое страшное. А теперь…
Голос надломился, и он закрыл лицо ладонями.
— А теперь я потерял её навсегда, — прохрипел он сквозь пальцы. — Не успел спросить, понять, сказать, как сильно люблю её, несмотря ни на что.
Елена, повинуясь внезапному порыву, обняла его за плечи. Она чувствовала, как его тело сотрясается от беззвучных всхлипов, как напрягаются мышцы под тонкой тканью рубашки, как часто и неровно бьётся его сердце. От него пахло не только водкой, но и табаком, одеколоном — тем особым мужским запахом, который мгновенно вызывает отклик в женском теле.
— Всё наладится, дядя Серёжа, — прошептала она, неловко поглаживая его по спине. — Вам нужно отдохнуть. Выспаться.
Он поднял голову и посмотрел ей в лицо. Их глаза встретились: его — красные от слёз, затуманенные