Когда он шевельнулся, Елена думала, что он встанет. Но вместо этого Сергей Витальевич поднял руку и бережно, почти благоговейно, коснулся её волос.
— Ты — вылитая она, — прошептал он, и голос был совсем другим — низким, хриплым, с той интонацией, которая бывает у мужчины, говорящего с женщиной, а не с падчерицей. — Когда я гляжу на тебя, иногда мне кажется, что это она. Что она вернулась.
Ладонь прошлась по её волосам к шее, большой палец лёг на пульсирующую жилку на горле. Лицо приблизилось — так близко, что она ощутила перегар и табачный дух из его рта.
— Лена, — выдохнул он её имя, но глаза видели не её — видели женщину, которую он любил и потерял.
Когда его губы прижались к её губам, Елена оцепенела от шока. Поцелуй был настойчивым, требовательным. Это был поцелуй любовника, поцелуй мужчины, изголодавшегося по женской ласке. Язык проникал между её губ, стремясь глубже.
Елена упёрлась ладонями в его грудь, отталкивая. Но Сергей Витальевич не отступил. Руки переместились с её шеи на плечи, потом ниже — на талию, и ещё ниже — на бёдра. Пальцы сомкнулись, притягивая её к себе.
— Не надо! — выдохнула она, вырываясь из его объятий. — Прекратите!
Но он не слышал. Или не хотел слышать. Ладони продолжали блуждать по её телу, губы прижимались к шее, к ключицам, спускались ниже. Он бормотал что-то — не её имя, а имя её матери, и это делало происходящее ещё более уродливым, ещё более извращённым.
Елена напряглась всем телом, готовая дать отпор. Она помнила прошлый раз — пощёчину, багровый след на его щеке, стыд и отвращение. Помнила, как избегала его потом, как вздрагивала от каждого шороха за спиной. Не хотела повторения.
И всё же что-то мешало ей оттолкнуть его так же решительно, как тогда. Что-то необъяснимое происходило с её плотью — она откликалась на эти запретные прикосновения. Елена уже собралась с силой оттолкнуть его, но внезапно ощутила, как сопротивление покидает её. Руки безвольно опустились вдоль туловища.
В тот момент, когда её руки безвольно поникли, Елена поняла, что происходит что-то непоправимое. Её плоть отделилась от разума, предавая все принципы, снося все барьеры, которые она так старательно выстраивала между собой и отчимом эти два месяца. Ладони, такие настойчивые и требовательные, блуждали по ней, стирая границы дозволенного, а низкий, хриплый голос произносил не её имя, но пробуждал в ней что-то тёмное, запретное, о существовании чего она даже не подозревала.
— Аня… моя Аня… — шептал Сергей Витальевич, и эти слова должны были отрезвить, оттолкнуть, но вместо этого проникали внутрь странным, болезненным ощущением.
Он взял её за руку, и она послушно встала. Разум кричал, требуя остановиться, но тело двигалось само, подчиняясь чужой воле. Они вышли из её комнаты и пересекли тёмный коридор. Звук шагов по старому паркету казался оглушительным в ночном безмолвии. В квартире было пусто — только тени от уличных фонарей шевелились на стенах. Дед с Олегом уехали на дачу ещё вчера. Теперь Елена и отчим остались вдвоём в этом замкнутом мире, где каждый угол, каждая вещь кричали о той, которой больше не было.
Его спальня встретила их запахом одеколона и табака, духом мужчины, живущего одиноко. Он щёлкнул выключателем, но зажёг только маленькую лампу на прикроватной тумбочке. Жёлтый свет очертил кровать — широкую двуспальную, с двумя подушками, на одной из которых никто не спал уже несколько месяцев.
— Дядя Серёжа, не надо, — произнесла Елена едва слышно, без убеждённости, которая была ей необходима. — Пожалуйста…
Но он не слышал. Пальцы уже расстёгивали пуговицы на её блузке — медленно, почти благоговейно, с такой осторожностью, будто он разворачивал бесценный подарок. Кисти у него подрагивали, и это делало происходящее ещё более невыносимым — она видела, как он боролся с собой, как осознавал неправильность происходящего, но не мог остановиться.
Блузка соскользнула с плеч и упала к ногам. Елена стояла перед ним в простом хлопковом бюстгальтере — обычное бельё советской девушки, без кружев и изысков. Она скрестила руки на груди, защищаясь, но он бережно развёл их в стороны.
— Ты прекрасна… — прошептал он, и в голосе была такая искренность, что у Елены защемило в груди.
Пальцы потянулись к застёжке её юбки. Один щелчок — и та соскользнула по бёдрам, обнажая стройные ноги в тонких чулках, купленных месяц назад в ГУМе по случаю премьеры в театре, куда приглашал её однокурсник. Елена старалась сохранить достоинство, но чувствовала, как жар заливает скулы, как собственная плоть предаёт её, отзываясь на ласки, которые должны были вызывать только отвращение.
— Дядя Серёжа, это неправильно… — предприняла она ещё одну слабую попытку, но слова потонули в тишине спальни.
Он расстегнул бюстгальтер, и тот упал к их ногам. Зрачки его расширились. Подушечки пальцев коснулись её груди — легко, едва ощутимо, но от этого касания по телу Елены пробежала волна мурашек. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от происходящего, но ощущения от этого стали только острее.
Теперь на ней остались только трусики — простые, белые, из хлопка. Он опустился перед ней на колени и стянул их вниз, обнажая самое сокровенное. Ладони сомкнулись на её бёдрах, а затем переместились назад, обхватывая их. Он уткнулся лицом в её живот, и Елена почувствовала на коже влагу — то ли поцелуи, то ли слёзы.
Он поднялся и подвёл её к постели. Она легла, широко распахнутыми глазами уставившись в потолок, где желтоватый свет от лампы нарисовал причудливые узоры. Мысли путались, перетекая одна в другую: «Что я делаю? Зачем я здесь? Из жалости? Из любопытства? Потому что сама хочу этого? Или потому что теперь уже всё равно — мама мертва, семья разваливается, и ничто не имеет значения?..»
Сергей Витальевич быстро разделся, оставшись в белых трусах, обнажив худое тело с впалой грудной клеткой и выступающими рёбрами. Тело немолодого мужчины, который слишком много курит и слишком мало ест. Измученный горем человек. Он погасил лампу и лёг рядом с ней, не решаясь прикоснуться.
— Ты не обязана… — вдруг прошептал он, и в этих словах Елена расслышала не страсть, а муку и одиночество. — Если хочешь, я отведу тебя обратно. Мы забудем об этом.
В этот момент что-то переломилось в ней. То, что он дал ей выбор, что он был готов остановиться, парадоксальным образом подтолкнуло её к решению не останавливаться.
Она повернулась