Сняв трусы, он прильнул к ней всем телом, и поцелуи обрушились на её волосы, шею, плечи. Елена лежала неподвижно. Ладони скользили по ней — ключицы, грудь, живот, бёдра — но она ничего не чувствовала, только отмечала факт прикосновений. Смотрела в стену, отстранённая от происходящего.
Дыхание его участилось, пальцы подрагивали, когда он раздвинул её ноги. Елена не сопротивлялась. Ни отвращения, ни влечения — только пустота и механические движения плоти.
Но в момент их окончательного соединения — когда границы между телами исчезли — что-то взорвалось внутри. Волна острого, почти болезненного ощущения прокатилась от низа живота до кончиков пальцев. Елена выгнулась дугой, закусила губу так сильно, что ощутила металлический привкус крови. Она едва сдержала крик, который рвался из горла.
Это не могло происходить с ней — не с отчимом, не в материнской постели. Но её тело, предательское тело, выгибалось навстречу каждому движению, требуя большего. Елена зажмурилась, ощущая, как слёзы текут из-под сомкнутых век.
И в этот момент будто какая-то сила вселилась в неё, заставив забыть о стыде, о моральных границах, обо всём, кроме этого мгновения, этой близости. Елена обхватила его бёдра ногами, прижимаясь теснее, подаваясь ему навстречу, отвечая на каждое его движение. Ладони скользили по его спине, сжимали плечи, зарывались в волосы.
— Елена… — пробормотал он, удивлённый этой внезапной переменой. — Господи, Лена…
Но она уже не слышала. Её охватило безумное, яростное возбуждение, какого она не испытывала никогда прежде. Она двигалась всё настойчивее, всё требовательнее. Сергей Витальевич тоже изменился — исчезла осторожность, бережность, на смену им пришла неудержимая страсть. Движения стали резче, глубже, отчаяннее.
Комната наполнилась звуками их тяжёлого дыхания, скрипом кровати, приглушёнными стонами. Елена чувствовала приближение чего-то огромного, всепоглощающего, от чего невозможно скрыться. Тело напряглось в предвкушении, спина выгнулась дугой. Он ускорил ритм, и она ощутила, как его тело содрогается.
— Аня! — вырвалось у него в момент наивысшего наслаждения, и тут же, опомнившись: — Лена… прости меня…
Но Елена не слышала его. Удовольствие захлестнуло её, унося прочь все мысли, все сомнения, все понятия о правильном и неправильном. Она закусила запястье, чтобы не закричать, но тихий стон всё равно вырвался из груди. Всё тело сотрясала сладкая судорога, перед глазами плыли разноцветные пятна, а внутри разливалось блаженное тепло.
Когда они разъединились, спазмы продолжали накатывать на неё — один за другим. Пальцы судорожно сжимали простыню, тело выгибалось помимо воли, а перед глазами темнело от каждого нового толчка. Она чувствовала, как пот стекает между лопаток, как горят скулы, как пульсирует кровь в висках. Только через три минуты последний спазм отпустил, оставив её опустошённой и одновременно переполненной.
Постепенно реальность возвращалась. Звуки, запахи, ощущения — всё становилось чётким, мучительно реальным. Сергей Витальевич лежал рядом, его дыхание постепенно выравнивалось. Он не решался взглянуть ей в лицо, не пытался обнять или прижать к себе. Они лежали рядом, не касаясь друг друга.
Елена уставилась в потолок, где танцевали тени от уличных фонарей, проникающие сквозь неплотно задёрнутые шторы. Мысли были пусты. Только странное онемение и лёгкость в теле.
Она не помнила, как заснула. Должно быть, усталость, напряжение последних месяцев, шок от случившегося — всё это слилось воедино, погрузив её в тяжёлый, глубокий сон без сновидений.
Когда она открыла глаза, за окном уже рассвело. Раннее летнее солнце проникало сквозь тонкие занавески, заливая спальню мягким золотистым сиянием. В этом сиянии всё выглядело иначе — чище, невиннее, чем в тусклом свете ночной лампы.
Отчим уже не спал. Он лежал на боку, глядя на неё, и на лице застыло странное выражение — смесь нежности, стыда и какой-то безнадёжной решимости. Елена заметила, что щёки его влажны от слёз. Она подняла руку и коснулась своего лица — оно тоже было мокрым. Она плакала во сне, не осознавая этого.
Они смотрели друг на друга молча, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Оба понимали, что переступили черту, которую нельзя было переступать. Совершили то, что нельзя будет исправить или забыть. То, что изменило их навсегда.
— Доброе утро, — произнёс он наконец, и голос дрогнул от напряжения.
— Доброе, — отозвалась она, и собственный голос показался ей чужим — слишком спокойным, слишком обыденным для этой минуты.
Утренний свет беспощадно обнажал всё — измятую постель, их голые тела, их растерянные лица. В этом свете не было места иллюзиям или самообману. Только правда — суровая, неприглядная, но правда.
— Что теперь? — спросил Сергей Витальевич, и в вопросе была такая беспомощность, что Елена ощутила новую вспышку сострадания к этому человеку.
— Не знаю, — честно ответила она. — Мы будем жить дальше. Как-нибудь.
Он протянул руку и бережно коснулся её щеки — не как любовник, а как человек, дотрагивающийся до чего-то бесконечно хрупкого и ценного. Елена не отстранилась. В этом жесте не было ничего сексуального — только горечь понимания, что они оба теперь навсегда связаны этой ночью, этим грехом, этой тайной.
Солнце поднималось всё выше, заливая спальню ярким светом. Новый день вступал в свои права, равнодушный к человеческим драмам и трагедиям. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И им придётся жить в этой новой реальности, где прежние правила больше не действуют, где всё, что раньше казалось незыблемым, разрушено.
Глава 8. Искусствовед поневоле
В кабинете Родионова в здании КГБ на площади Дзержинского пахло казённой бумагой, табаком и едва уловимым ароматом чая, остывающего в стакане с подстаканником. Настольная лампа с зелёным абажуром освещала стопки дел, разложенных на столе в строгом порядке — каждое с грифом «Секретно», каждое с чьей-то судьбой между картонных обложек. За окном давно стемнело, и редкие огни ночного двора отражались в стекле, накладываясь на отражение самого Степана — осунувшегося, с воспалёнными от недосыпа глазами, с ослабленным узлом галстука.
Давно перевалило за полночь. Он потёр переносицу, пытаясь снять напряжение. Третья ночь подряд на службе, третья — без нормального сна. Гибель Анны Ставицкой не давала уснуть. Или, может быть, лицо её дочери? Степан тряхнул головой, сделал глоток чая — совсем остывшего, с плёнкой на поверхности — и снова склонился над бумагами.
Досье Анны Никоновны лежало справа, раскрытое на странице с