Его пальцы скользнули по её животу, медленно поднимаясь выше, к груди. Елена почувствовала знакомое тепло — постыдное, но настолько сильное, что бороться с ним не получалось. За недели тайных встреч с отчимом она научилась распознавать сигналы собственного естества: Сергей прикасался — и оно отзывалось мгновенно, независимо от мыслей, от стыда, от отвращения к себе.
— Иди ко мне, — прошептал он, и она послушно повернулась, оказавшись лицом к нему.
В темноте комнаты, освещаемой лишь светом фонарей с улицы, его черты казались моложе — исчезли морщинки у глаз, складки у рта, не видна была седина. Он снова был молодым преподавателем, которого когда-то полюбила мать, а не сломленным вдовцом, видевшим в падчерице лишь подобие умершей жены.
Сергей поцеловал её — сначала нежно, едва касаясь губами, затем всё настойчивее, всё требовательнее. Язык проник в рот, ладони крепче сжали плечи. Елена ответила, позволяя себе раствориться в ощущениях, отключить разум хотя бы на эти минуты.
Простыни зашуршали, когда он лёг на неё, раздвигая ноги коленом. Она зажмурилась, ощущая его вес, жар, желание. Его ладони, казалось, были повсюду — на груди, на бёдрах, между ног. Елена знала, что должна чувствовать отвращение. Этот человек был мужем матери. Но плоть не слушалась разума — изгибалась под прикосновениями, откликалась на каждый жест.
Разомкнула веки. На потолке скользила тень — отблеск фар проезжающих машин, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы.
Сергей вошёл в неё, и Елена невольно застонала. Все мысли исчезли, остались только ощущения — наполненность, жар, растущее напряжение. Ритм становился всё быстрее, дыхание — всё тяжелее.
— Аня… — вырвалось у него, и она почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди. — Лена, прости! — тут же исправился он, но было уже поздно.
Сергей замер на мгновение, но продолжил — будто ничего не произошло. Для Елены же всё изменилось. Сознание отделилось от плоти, и теперь она наблюдала за происходящим со стороны: отчим и дочь покойной в постели, неразличимые силуэты в полумраке. Чужие люди, чужие судьбы.
Она уставилась в потолок широко распахнутыми глазами, позволяя телу реагировать механически — качаться в такт, издавать приглушённые стоны, обнимать за плечи. Одна её часть отдавалась со страстью, другая наблюдала с холодным отвращением.
Она понимала, что стала лишь проводником, через которого Сергей пытался дотянуться до умершей жены. Каждый раз, когда они были вместе, он искал не Елену — искал Анну, её черты, голос, запах. Прикосновения, поцелуи в шею, касания волос — всё предназначалось другой. Той, которая никогда не вернётся.
Сначала Елена думала, что делает это из жалости, из чувства вины, возможно, даже из благодарности — Сергей действительно заботился о ней с детства, заменил отца, которого она не знала. Но теперь, наблюдая за собой со стороны, понимала: в ней есть что-то тёмное, извращённое. Удовольствие приносила не только физическая близость, но и сам факт запретности, осознание, что она заняла место матери. Это была месть — странная, болезненная, непонятная даже ей самой. Месть женщине совершенной, недостижимой, которая оставила их всех, умерла и унесла с собой свои секреты.
«Кем ты была на самом деле, мама? — пронеслось в голове, пока Сергей двигался над ней всё быстрее, всё неистовее. — Что ты скрывала? Что было в записной книжке? Для кого — французские духи, шёлковое бельё? И кто тебя убил? Потому что ты не могла просто взять и умереть от разрыва сердца. Не могла».
Сергей задрожал, толчки стали неровными, прижался всем телом, выдохнув что-то неразборчивое в шею. Елена почувствовала его пульсацию внутри себя, тёплую влагу. Финальный стон перешёл в рыдание — беззвучное, отчаянное.
Потом скатился с неё, обнял, прижимая к груди. Сердце всё ещё колотилось.
— Лена, — сказал негромко, гладя по волосам, — прости меня. Я не хотел… Это вырвалось случайно.
— Ничего, — ответила она равнодушно. — Я уже привыкла.
И это была правда. Привыкла быть заменой матери. Привыкла притворяться, что ей нравится происходящее между ними. Привыкла ненавидеть себя каждое утро, вглядываясь в зеркало — в отражение, слишком похожее на материнское.
Сергей быстро заснул — дыхание стало ровным, глубоким. Елена осторожно высвободилась из его объятий и села на краю кровати, вглядываясь в темноту. По подоконнику забарабанил дождь — весенний, тёплый, ожидаемый для конца апреля. На похоронах тоже шёл дождь, но совсем другой, холодный. Странно было чувствовать одиночество в тёплой комнате — такое же, как тогда, под мокрыми зонтами на Кунцевском.
В тот день у могилы она рыдала до хрипоты, до опухших век — а сейчас слёзы не шли. Внутри осталась только гулкая пустота.
Медленно поднялась, нащупала на полу мужскую рубашку — белую, с запонками на манжетах — и накинула на плечи. Хотелось чая. Осторожно приоткрыла створку дверей спальни, вышла в коридор — и остановилась: Никон Трофимович стоял в полосатом халате и тапочках, в руке — чашка дымящегося чая. Взор — холодный, неподвижный, но в глубине что-то сверкнуло, пронзительно и жёстко.
Елена замерла. Сорочка Сергея сползла с плеча, обнажая грудь, а внутри поднялась волна стыда и ужаса. Ни слова, ни жеста — только бешеный стук в висках. Никон Трофимович безмолвно отступил на шаг, не отводя взора. Она развернулась и захлопнула за собой дверь спальни.
Спиной прижалась к дверному полотну, зажмурилась, пытаясь прогнать увиденное — облик деда, его неподвижные зрачки. Несколько секунд понадобилось, чтобы выровнять дыхание. Снова приоткрыла дверь — коридор был пуст. Старый паркет холодил босые ступни, сорочка доходила до середины бёдер, едва прикрывая наготу.
На кухню девушка шла осторожно, стараясь не издать ни звука. Ночная квартира казалась чужой, незнакомой. Из гостиной донёсся мерный перезвон часов — мелодичный, одинокий. На кухне держался запах вечернего борща.
Елена подошла к форточке и распахнула — прохлада ворвалась внутрь вместе с каплями дождя, стучавшими по жестяному подоконнику. Город спал: лишь редкие окна в соседних домах горели в темноте.
В холодильнике стояла открытая бутылка кефира. Налила в стакан, сделала глоток — лёгкая кислинка покатилась по горлу, и вспомнился мамин голос: «Пей кефир на ночь — для желудка». Когда-то эта забота казалась навязчивой. Теперь некому было следить ни за питанием, ни за здоровьем, ни за жизнью.
Через несколько часов начнётся новый день: институт, лекции, видимость нормальной жизни. А вечером — возвращение в эту квартиру, где будет ждать Сергей с жадными ладонями и тоской по мёртвой жене.
Елена поставила опустевший стакан в раковину и направилась обратно. Прошла мимо комнаты Олега, мимо закрытой двери в комнату деда, мимо