Но это разрушило бы операцию. Они потеряли бы возможность добраться до Ордынцева и Литариной — а значит, не смогли бы доказать их вину в смерти Анны и других женщин-врачей.
Спасти одну жизнь — и потерять шанс спасти многих.
Он снова взял снимок — тот, что сделал оперативник у здания Историко-архивного института. Тёмные волосы, собранные в хвост, учебники, прижатые к груди. Девушка сфотографирована в тот момент, когда повернула голову к кому-то из сокурсников. Молодая, живая, не подозревающая о том, какую роль ей отвели. Та же линия скул, тот же разворот плеч — мать и дочь. И мать уже мертва.
Может быть, Марина права. Может быть, Елена в безопасности, и они успеют раскрыть всю схему до того, как ей причинят настоящий вред. Может быть, они смогут уничтожить систему разом, и больше ни одна девушка не попадёт в такую ловушку. Может быть…
А может быть, он только что подписал приговор дочери женщины, которую не смог спасти. И тогда он никогда не простит себе этого.
Сигарета дотлела до фильтра и обожгла кожу. Он не заметил. Затушил окурок в пепельнице, на мгновение смежил веки, а затем резко встал. Стул отъехал назад, ударившись о стену. Родионов подошёл к окну, распахнул створку настежь, впуская в кабинет колючий ночной воздух. Дым рассеивался, но ощущение грязного компромисса оставалось. Впервые за всю карьеру он поставил успех операции выше безопасности конкретного человека.
И хуже всего было то, что он не мог с уверенностью сказать, правильно ли поступил.
Покинув телефонную будку, Марина плотнее запахнула пальто. Разговор с капитаном оставил тяжёлый осадок. Она видела множество девушек, проходивших через руки Мясниковой, но случай Елены тронул особенно. Может быть, из-за сходства с матерью — Анной, чья смерть стала отправной точкой расследования. Может быть, из-за потерянного выражения лица и беззащитности, проглядывавшей сквозь отчаянную попытку держаться достойно.
Хотелось вытащить девушку оттуда прямо сейчас, но операция была важнее. Они находились слишком близко к цели.
«Иногда нужно жертвовать пешкой, чтобы выиграть партию», — так учил инструктор в ведомственной школе. Вот только «пешки» в реальной жизни оказались живыми людьми, с их страхами, болью и надеждами.
Свернув в сторону дома Мясниковой, Марина заставила себя идти ровным шагом, не выдавая внутреннего смятения. Она продолжит играть свою роль — наблюдать, собирать информацию, готовиться к финальному удару. И, если повезёт, сумеет защитить Елену от самого страшного. Но для этого нужно было вернуться и снова стать «аспиранткой Мариной» — тихой, «книжной» девушкой, которой никто не доверяет, но никто и не опасается.
Хлопья мокрого снега оседали на волосах и плечах. Она шла сквозь эту белую пелену, невидимая и незаметная. Вокруг жила своей жизнью вечерняя Москва — огромный, безразличный город, хранящий тысячи тайн и столько же предательств.
Глава 17. Версия полковника Терняева
Степан Родионов вышел из такси на Сочинскую набережную ранним мартовским утром. Солнце уже поднялось над морем, но прохлада ночи ещё держалась в тени пальм и платанов. Капитан расплатился с таксистом, поставил чемодан на асфальт и позволил себе глубоко вдохнуть — воздух был насыщен запахом моря и первых цветущих магнолий. Почти забытый запах — двадцать лет прошло с тех пор, как его, молодого, отправили сюда для «повышения квалификации». Теперь Степан вернулся офицером КГБ с другой целью, и лёгкое беспокойство, не отпускавшее его с момента получения задания, усилилось — город изменился и остался прежним одновременно.
Приморский бульвар медленно оживал. Дворники в синих халатах заканчивали утреннюю уборку, поливая из шлангов брусчатку, блестевшую на солнце. Редкие отдыхающие — пожилые люди с полотенцами и термосами — степенно шагали к морю, хотя пляжный сезон ещё не наступил, многие всё равно предпочитали проводить время у воды. У газетного киоска выстроилась небольшая очередь за свежим номером «Правды» или «Известий».
Родионов подхватил чемодан и зашагал вдоль берега, сверяясь с адресом в записной книжке. Шрам на левой щеке, оставшийся после неудачной операции в Ташкенте, стягивал кожу на холодном воздухе. Форменные брюки и тёмно-синий пиджак выделяли его среди прохожих в светлой курортной одежде. Капитан ловил на себе настороженные взгляды — местные всегда безошибочно вычисляли людей из Комитета, даже в штатском, и это неизменно забавляло.
Следователь вспоминал личное досье Терняева — пожелтевшие страницы, фотокарточку двадцатилетней давности. Трофим Игнатьевич Терняев, 1906 года рождения, полковник госбезопасности, пенсионер, последняя должность — начальник Сочинского управления КГБ. В 1956 году отправлен в отставку по состоянию здоровья. Это была официальная формулировка — за ней стояла история, о которой в Комитете предпочитали не вспоминать.
Нужный дом обнаружился в конце бульвара, где парадная часть Сочи переходила в старые кварталы. Четырёхэтажное здание сталинской постройки, с колоннами у входа и лепниной над окнами, некогда величественное, теперь выглядело обветшалым. Краска на фасаде облупилась, обнажая серый цемент, на ступенях крыльца зияли трещины, а массивная дверь держалась на одной петле. Капитан поднялся по выщербленным ступеням и вошёл в тёмный подъезд, пропахший кошками и вчерашним борщом.
Поднимаясь на третий этаж, Степан ощутил непривычную неуверенность. Предстоящий разговор с человеком, который расследовал дело «Гетер» и, возможно, видел то же, с чем приходилось сталкиваться сейчас, вызывал смешанные чувства. К профессиональному интересу примешивался суеверный страх, который не удавалось до конца подавить.
На третьем этаже было четыре двери. Нужная квартира — в конце коридора: обшарпанная деревянная дверь с отслоившейся краской и ржавым номером «14». Родионов позвонил, но звонок не работал. Постучал — три коротких удара костяшками пальцев, негромко, но настойчиво.
За дверью послышалось шарканье, потом — тишина. Следователь постучал снова, сильнее. Раздалось неразборчивое бормотание, звяканье замка, и створка приоткрылась на ширину цепочки.
Сквозь узкую щель Родионов увидел физиономию, которую с трудом мог соотнести с карточкой из досье. Старик со всклокоченными седыми волосами, запавшими щеками и мутными, воспалёнными глазами. Только шрам над правой бровью — след допроса польского шпиона в 49-м — да тяжёлый прищур из-под нависших бровей позволяли опознать в этой человеческой развалине бывшего руководителя сочинского КГБ, некогда наводившего страх на всё управление.
— Кто? — хрипло спросил Терняев, оглядывая незваного гостя. Надтреснутый голос человека, отвыкшего от разговоров.
— Капитан государственной безопасности Родионов, — Степан достал удостоверение и поднёс к щели. — Степан Дмитриевич Родионов. Мне нужно поговорить с вами, товарищ Терняев.
На несколько секунд за створкой воцарилось молчание. Потом старик