— Они вас прислали? Через двадцать лет?
Отставник снял цепочку и распахнул дверь, отступая в глубину тёмной прихожей. Родионов шагнул внутрь. Тяжёлый, застоявшийся дух шибанул в нос — немытое тело, перегар, табачный дым. В квартире давно не убирались — на полу валялись газеты, на тумбочке громоздились грязные тарелки, в углу теснились пустые бутылки из-под водки и портвейна.
— Проходите, товарищ капитан, — хозяин квартиры махнул в сторону комнаты. Ладонь заметно подрагивала. — Извините за беспорядок, не ждал гостей.
Следователь прошёл в комнату — просторную, с высоким потолком и большим окном, выходящим на море. Когда-то здесь было красиво. Сейчас — запустение. Массивный письменный стол завален бумагами, книгами и коробками вперемешку с гранёными стаканами и тарелками с засохшими остатками еды. Диван с продавленным сиденьем застелен выцветшим армейским одеялом. На стене — портрет Ленина под слоем пыли, а рядом — пожелтевшая карточка женщины с мальчиком лет десяти.
— Садитесь, — Терняев кивнул на единственный свободный от хлама стул. — Чаю не предлагаю, газ отключили за неуплату. Есть водка, если хотите.
— Спасибо, я при исполнении, — Родионов сел, поставив чемодан рядом.
Старый полковник тяжело опустился на диван. Несмотря на запущенный вид, во взоре мелькнула цепкая внимательность — профессиональная, не стёртая ни годами, ни водкой. Изучал гостя оценивающе, с хищной зоркостью.
— Так зачем КГБ понадобился старый пень вроде меня? — буркнул наконец. — Мне казалось, обо мне давно забыли. Да и я предпочитал забыть… обо всём.
Капитан не спешил с ответом. Достал сигареты, предложил собеседнику. Тот взял одну подрагивающими пальцами. Зажигалка в руках подпрыгивала так сильно, что Родионов сам поднёс огонь. Отставник глубоко затянулся и прикрыл веки.
— Трофим Игнатьевич, — начал капитан осторожно, — я приехал по делу двадцатилетней давности. Дело «Гетер».
Терняев вздрогнул так, что пепел с сигареты упал на колени. Он не заметил.
— «Гетер»… — повторил хрипло. — Господи, я надеялся никогда больше не услышать это слово.
— Мне нужна ваша помощь, — продолжил Родионов. — В Москве умирают врачи Четвёртого управления Минздрава. Те, что обслуживают партийную верхушку.
Старый чекист окаменел. Зрачки сузились до точек.
— Тогда пропадали девушки, — выдохнул едва слышно. — Теперь врачи… — он с трудом сглотнул. — Вы не понимаете, во что лезете, капитан. Они закрыли производство не просто так. Некоторые вещи лучше не трогать. Некоторых людей… — интонация упала до сиплого шёпота, — лучше не искать.
— Я понимаю, — следователь выдержал паузу. — Но у меня есть зацепка. Человек, который, возможно, связан с этими смертями. И с теми исчезновениями, что были при вас.
Степан достал из внутреннего кармана пиджака фотографию и протянул собеседнику. Чёрно-белый снимок: мужчина лет сорока, правильные черты, тёмные с проседью волосы, пронзительный взгляд. Строгий костюм, галстук, уверенная поза человека, привыкшего к власти.
— Ордынцев Георгий Савельевич, — пояснил Родионов, выкладывая изображение на стол. — Заведующий сектором ЦК по работе с братскими партиями. Курирует зарубежные гастроли, культурный обмен, работу с иностранными делегациями. И параллельно с его появлениями в разных городах мы фиксируем странные исчезновения девушек, которые могли бы…
Капитан оборвал фразу на полуслове. Выражение лица Терняева изменилось. Отставник уставился на снимок — и пальцы задрожали уже не от абстиненции, а от неподдельного ужаса. Он побледнел до пепельного оттенка. Губы шевелились беззвучно. Сигарета выпала из пальцев и прожгла дыру в потёртых брюках, но хозяин квартиры этого не заметил.
— Вы… вы всё ещё ищете его? — выдавил он наконец, с трудом шевеля губами.
— Ордынцева? — машинально уточнил Родионов, хотя ощутил, как по спине пробежал холодок.
Старик схватил карточку ходившими ходуном пальцами и поднёс ближе к глазам. Зрачки расширились, дыхание стало прерывистым.
— Никуда он не пропадал, — послышался его сиплый шёпот. — В пятьдесят пятом сменил фамилию с Ордина на Ордынцева. Хрущёв лично благодарил его за операцию с гетерами, когда нейтрализовали Маленкова. Протащил в ЦК.
Капитан застыл. Хотел было возразить, что Маленков ушёл в отставку добровольно, но что-то в облике собеседника заставило промолчать.
— А он всё такой же, — продолжал Терняев, не отрывая взора от снимка. — Тот же прищур. Те же зрачки… ледяные, нечеловеческие.
Родионов не перебивал, позволяя старому чекисту выговориться. Иногда в таком потоке слов всплывают детали, которые человек спрятал даже от самого себя.
— Мы с вами похожи, капитан, — отставник поднял глаза от карточки. — Я тоже был таким. Думал, что защищаю Родину, борюсь с врагами. А потом понял, что враги — они совсем не те, кого мы ищем. Иногда они сидят в наших кабинетах, улыбаются, хлопают по плечу… А иногда они даже не люди.
Последние слова прозвучали совсем тихо.
Терняев поднялся, покачнулся и, держась за стену, добрался до буфета у окна. Открыл дверцу, достал бутылку — одну из немногих полных. Руки его ходили ходуном, горлышко стучало о край гранёного стакана, расплёскивая содержимое.
Следователь поднялся и забрал бутылку.
— Позвольте, я помогу.
Налил в два стакана. Один протянул хозяину квартиры, другой взял сам — пить на службе было против правил, но этот разговор требовал другого подхода. Старый чекист не станет говорить с посторонним.
Отставник принял стакан обеими ладонями, опрокинул залпом. По подбородку потекла струйка, которую он вытер рукавом засаленного халата. С грохотом опустил посуду на журнальный столик. Стекло задребезжало о дерево.
— Теперь вы, — кивнул на нетронутую порцию в руке гостя. — Нельзя пить в одиночку — первый признак алкоголика.
Капитан усмехнулся, но послушно сделал глоток. Водка обожгла горло, упала в пустой желудок. Привычки пить натощак у него не было, тем более во время задания, но что-то в этой комнате, в лице старого чекиста требовало нарушения правил.
— Давайте начнём сначала, — произнёс Терняев, возвращаясь к дивану. — Расскажите мне всё, что вы знаете об Ордынцеве. Всё до последней детали. А потом я расскажу вам об Ордине. И тогда вы решите, хотите ли продолжать, или лучше вернуться в Москву первым же поездом.
Взор собеседника прояснился. Спиртное подействовало странно — не затуманило, а отрезвило, вернуло способность мыслить связно и говорить без запинки.
— В Москве четыре врача умерли от одинакового сердечного приступа, — начал Родионов. — Все из Четвёртого управления, все обслуживали верхушку. Ставицкая Анна Никоновна была последней.
Отставник окаменел. Пальцы, выстукивавшие нервный ритм по подлокотнику, остановились.
— Установлено, что все четверо оказывали услуги интимного характера своим пациентам. Нити ведут к тайным притонам, которые, возможно, контролирует Ордынцев.
Терняев потянулся за бутылкой, плеснул себе ещё, но не спешил пить. Крутил стакан, глядя в мутноватую жидкость.
— И вы приехали ко мне, — обронил тихо, — потому что