Она провела ладонью по запотевшему стеклу, размазывая конденсат. Не сломалась, нет. Просто стала другой. Холодной. Отстранённой.
Подумав о Сергее, поняла, что не испытывает ненависти — только усталую жалость.
В это время Сергей Витальевич сидел в сумраке своей комнаты. Единственным источником света оставался уличный фонарь за окном, отбрасывающий желтоватый прямоугольник на пол и стену напротив. Бутылка водки, наполовину опустошённая, стояла на подоконнике. Стакан он держал в руке, забыв сделать очередной глоток. Другой ладонью сжимал шёлковый шарф Анны — тонкий, полупрозрачный, с едва уловимым ароматом её духов.
Покрасневшие от бессонницы и алкоголя глаза были устремлены на огни города за окном, но видели иное — возможно, прошлое, когда Анна была жива и всё ещё можно было исправить.
Рука стиснула шёлк шарфа до белизны в суставах, затем поднесла его к лицу. Он глубоко вдохнул, пытаясь уловить исчезающий аромат женщины, которую любил и потерял. Которую, возможно, предал своими поступками, своей слабостью, своим молчанием.
В той же квартире, в своей комнате, освещённой лишь тусклой настольной лампой у кровати, на жёстком стуле сидел Никон Трофимович. В отличие от зятя, он не искал утешения в алкоголе — сидел прямо, с военной выправкой, которую сохранил, несмотря на возраст и болезни. Перед ним на столе лежала фотография дочери Анны — в белом халате, с серьёзным, сосредоточенным выражением красивого лица. Рядом — фотография внучки, сделанная на выпускном в школе. Улыбающееся девичье лицо, цветы в руках, вся жизнь впереди.
Старик созерцал снимки молча. Губы иногда шевелились, ведя безмолвный разговор с теми, кто был запечатлён на них. Просил прощения? Объяснялся? Пытался понять, почему всё пошло не так?
Входная дверь квартиры отворилась, впустив холодный воздух и молодого человека в потёртой кожаной куртке. Олег вернулся. Ушёл из этого дома, когда застал Сергея с Еленой, — ушёл, хлопнув дверью, поклявшись не возвращаться. Но сестра пропала, и клятва перестала что-то значить. Три дня он обзванивал однокурсников сестры, ходил в её институт, расспрашивал — и каждый вечер приходил сюда, в квартиру, которую ненавидел, потому что только здесь мог найти деда.
Молодой человек бросил ключи на тумбочку в прихожей, прошёл мимо комнаты, где в сумраке сидел Сергей, — не заглянул, не поздоровался — и остановился в дверях дедовского кабинета.
— Дед? — позвал вполголоса. — Ты не спишь?
Никон Трофимович поднял голову. Несмотря на полумрак комнаты и плохое зрение, он сразу узнал внука — по голосу, по характерной позе в дверном проёме, по запаху холода и бензина, который всегда сопровождал Олега.
— Не сплю, — ответил он. — Что так поздно?
Внук вошёл, не включая верхний свет. Сел напротив, облокотившись на стол.
— Я был у друзей Ленки. Никто не знает, где она. Не появлялась на занятиях уже больше недели. Я боюсь, дед… — голос дрогнул, — боюсь, что с ней что-то случилось.
Никон Трофимович долго молчал. Пальцы постукивали по краю стола в такт невысказанным мыслям.
— Эта семья разваливается, — тяжело выдавил он наконец. — Анна умерла, Серёжка пьёт, ты ушёл, теперь Лена пропала. Я сижу здесь и ничего не могу сделать.
Олег подался вперёд, пытаясь в полумраке разглядеть черты деда:
— Ты знаешь, где она?
— Нет, — старик покачал головой. — Знал бы — не сидел.
Внук стиснул кулаки.
— Я должен был защитить её, — обронил с горечью.
Никон Трофимович протянул руку и накрыл стиснутую ладонь внука своей — сухой, морщинистой, но всё ещё сильной.
— Мы все должны были, — проговорил он. — Я, ты, даже этот пьяница Серёжка. Все подвели.
Молчание повисло в комнате. Ни дед, ни внук не знали, что сказать дальше.
Родионов сидел в полумраке кабинета, освещённого настольной лампой с зелёным абажуром. Жёлтый круг света ложился на стол, выхватывая из полутьмы разложенные фотографии, папки с документами и чашку остывшего кофе. За окном давно стемнело, огромное здание на Лубянке опустело — лишь в нескольких окнах горели огоньки, да по коридорам изредка проходили дежурные офицеры. Но капитан не замечал ни усталости, ни пустоты вокруг. Склонившись над столом, он всматривался в лица на фотографиях.
Взял снимок Ордина 1955 года из дела «Гетер». Чёткое чёрно-белое изображение: молодой мужчина с правильными чертами лица, тёмными, зачёсанными назад волосами и холодным, пронзительным взором. Рядом — другой снимок, 1958 года, тот же человек уже под фамилией Ордынцев. То же выражение на надменном лице, ни одной новой морщины, ни одной складки у рта, ни одного признака старения — словно фотографии были сделаны в один день.
Затем взгляд Родионова перешёл к другой паре снимков — Ольга Литарина. Молодая актриса театра Вахтангова, племянница Клавдии, 1955 год. И она же — на фотографии оперативной съёмки 1975 года, через двадцать лет. Те же черты, та же безупречная кожа, лишь причёска изменилась да взгляд стал жёстче, холоднее. Никаких следов времени в облике женщины, перешагнувшей сорокалетний рубеж.
— Что же вы такое? — прошептал капитан, уставившись на фотографии. Голос прозвучал странно в пустом кабинете.
Он потянулся к пачке «Явы», вытащил сигарету, щёлкнул зажигалкой. Синий дым поплыл к потолку, смешиваясь с жёлтым сиянием лампы. Следователь глубоко затянулся, ощутив, как никотин немного проясняет голову. Двое суток без сна, на одном кофе и сигаретах — но сейчас было не до отдыха.
Перед ним лежал потрёпанный блокнот Терняева, открытый на странице с записями о природе суккубов и инкубов. Почерк бывшего полковника — острый, угловатый, с сильным нажимом, выдающим внутреннее напряжение. Некоторые слова подчёркнуты по нескольку раз.
«Они — не люди. Они древнее нас, древнее наших государств и идеологий. Они питаются нашей энергией, нашими жизнями, манипулируют через постель. Всегда на вершине власти — при царях, при комиссарах. Всегда рядом с теми, кто принимает решения. Клан инкубов — хищники, высасывающие энергию. Клан суккубов — дающие энергию, но в обмен на контроль».
Капитан отложил блокнот и потёр веки. Записи звучали как бред сумасшедшего — и всё же доказательства лежали перед ним. Люди, не стареющие десятилетиями. Совпадения, слишком многочисленные, чтобы быть случайными. Цепочка смертей, тянущаяся с пятидесятых годов.
Он снова взял фотографию Ордынцева, вгляделся в холодные зрачки, которые целились прямо в объектив с той особой неподвижностью, что бывает только у очень дисциплинированных людей — или у хищников перед броском. Нечто нечеловеческое сквозило в этом облике, в идеальной симметрии черт, в застывшем выражении глаз.
На соседнем столе зазвонил телефон — резко, пронзительно. Родионов вздрогнул и отложил фотографию. Ночной звонок не предвещал ничего хорошего.
— Родионов, — бросил он, сняв трубку.
— Товарищ капитан, это Синица, — раздался знакомый