Стон вырвался — не от удовольствия, а от отвращения к самой себе, но чиновник воспринял это как поощрение и начал двигаться быстрее, придавливая её к постели всем своим весом. Пружины матраса скрипели в такт его движениям. Елена продолжала разглядывать жёлтые разводы, стараясь не думать о том, что происходит, о тошнотворной близости чужой плоти, о запахе пота и лаванды.
Трещина, уходящая от пятна к углу комнаты. Появилась она до или после протечки? Связаны ли эти вещи между собой? Скольким девушкам приходилось лежать на этой кровати, под этим потолком, с этими разводами над головой?
— Да, да, вот так… — хрипел чиновник, ускоряя темп. — Тебе нравится, да?
Она вспомнила инструкции, и с губ слетела заученная фраза:
— О, да, мне так хорошо с тобой…
Голос прозвучал почти убедительно, с придыханием и лёгкой дрожью. Мужчина одобрительно застонал. Елена продолжала издавать звуки, которые должны были имитировать нарастающее удовольствие — приглушённые стоны, переходящие в более громкие вскрики. Тело подстраивалось под ритм партнёра, ладони гладили спину, ногти слегка царапали кожу. «Мужчины любят думать, что доставляют удовольствие, — говорила Арина. — Даже если это неправда, они должны в это верить».
Пятно расплывалось перед глазами, превращаясь то в медведя, то в гору, то в бесформенное облако. Елена представила, как после ухода этого мужчины пройдёт по коридору в ванную комнату — старую, с чугунной ванной и подтекающим краном. Встанет под еле тёплую воду, экономно расходуя чужое мыло с запахом хозяйственного. Потом сядет на кухне, где хозяйка нальёт ей крепкого чаюй в треснувшую чашку с выцветшими розами. «Первый раз всегда так», — скажет пожилая женщина, не глядя в сторону девушки.
— Я сейчас… сейчас… — прохрипел Валентин Петрович, делая последние судорожные движения.
Елена вскрикнула особенно громко, изображая кульминацию. Мужчина содрогнулся всем телом и обмяк, придавив её к постели. Несколько долгих секунд лежал неподвижно, тяжело дыша ей в шею, затем скатился в сторону, оставив после себя влажный след на простыне и запах пота.
— Ты настоящее сокровище… — пробормотал, поглаживая её по волосам потной ладонью. — Просто чудо.
Девушка натянула на лицо улыбку и подумала, что разводы на потолке всё-таки больше похожи на собаку. Определённо на собаку, уставившуюся куда-то вбок. А ещё — что мир вокруг, кажется, никогда уже не будет прежним.
Валентин Петрович оделся быстро и деловито. Поправил галстук перед зеркалом, пригладил редеющие волосы на макушке и, бросив на Елену короткий взгляд, в котором смешались удовлетворение и странная, почти отеческая нежность, положил на столик несколько купюр. Облик его уже приобрёл выражение сосредоточенной официальности, с которым гость, вероятно, появлялся в коридорах министерства.
— Ты замечательная девочка, — проговорил, застёгивая пуговицы на пиджаке. — Я приду ещё. Обязательно приду.
Елена кивнула, натянув простыню до подбородка. Не знала, что сказать. В инструкциях Арины об этом моменте не говорилось — о том, что делать, когда всё закончилось и чужой человек снова становится заместителем начальника отдела, а ты — студенткой-историком, дочерью умершей женщины, внучкой бывшего партийного работника.
— До свидания, — промолвила она еле слышно, почти шёпотом.
Валентин Петрович улыбнулся, кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой створку двери. Несколько мгновений Елена лежала неподвижно, вслушиваясь в звуки квартиры — приглушённые голоса в коридоре, шаги, хлопок входной двери. Потом воцарилось безмолвие, нарушаемое только гудением холодильника где-то на кухне.
Дверь снова отворилась — на этот раз без стука. Арина скользнула в комнату, неся в руках сложенное полотенце и халат. Лицо выражало спокойную деловитость, но взор внимательно изучал девушку, оценивая её состояние.
— Ну вот и всё, деточка, — промолвила хозяйка, подходя к постели. — Первый раз — самый трудный. Дальше будет легче.
Присела на край кровати и протянула руку. Сухие прохладные пальцы с безупречным маникюром осторожно убрали прядь волос с лица Елены.
— Ничего страшного, деточка. Ты молодец, — Арина погладила девушку по щеке. — Он остался доволен. Очень доволен. Сказал, что будет просить только тебя.
Арина продолжала касаться её щеки, и этот жест вызвал у Елены больше эмоций, чем всё, что произошло до этого. Горло сдавило, веки защипало. Она поспешно отвернулась.
— В ванной есть всё необходимое, — хозяйка встала и положила на край ложа полотенце и халат. — Мыло, шампунь, крем. Вода горячая, можешь принять душ или полежать в ванне.
Подошла к столику, взяла деньги, оставленные гостем, пересчитала быстрым, привычным движением и достала из кармана жакета конверт.
— Это твоя доля, — пояснила Арина, заметив непонимающий взор девушки. — Пятьдесят процентов. Остальное — на содержание квартиры, на одежду, косметику, угощение для гостей. Всё честно.
Она наклонилась к Елене:
— Отдыхай, деточка. Не торопись. Когда будешь готова — приходи на кухню, выпьем чаю, — с этими словами хозяйка вышла.
Девушка ещё какое-то время лежала неподвижно, уставившись в потолок. Сейчас разводы казались грязным следом, ничего не напоминающим — ни собаку, ни облако, ни континент. Просто след от протечки.
Наконец Елена заставила себя подняться. Ноги не слушались, а между бёдер ощущалась неприятная влажность. Поморщилась и поспешно надела халат, который оказался слишком большим — мужским. Взяв полотенце, она вышла в коридор и направилась в ванную. Пахло парфюмерией, кремами и чем-то неуловимо медицинским.
Включила воду, дождалась, пока пойдёт горячая, и забралась под душ. Струи били по плечам и спине, обжигая кожу, но эта боль казалась очищающей. Взяла мыло, мочалку и начала тереть — сначала осторожно, потом всё сильнее, словно хотела стереть не только физические следы, но и само воспоминание о чужих прикосновениях.
Кожа покраснела от горячей воды и трения, но ощущение нечистоты не исчезало. Она намылила волосы, смыла пену, потом намылила снова. Тёрла шею, плечи, грудь, живот, бёдра — везде, где касались чужие руки.
Время растянулось, потеряло значение. Пар заполнил ванную, запотевшее зеркало перестало отражать что-либо, кроме размытых очертаний. Кожа покрылась пятнами от высокой температуры, но Елена продолжала стоять неподвижно, подставляя лицо горячим струям.
Когда боль от жара стала невыносимой, она наконец выключила воду. Пар клубился вокруг, оседая каплями на плитке. Елена обернула вокруг себя полотенце и подошла к зеркалу над умывальником. Вытерла его краем полотенца и вгляделась в отражение.
Облик в мутном стекле казался чужим. Бледные губы, покрасневшие щёки, мокрые волосы, прилипшие к вискам и шее. Но главное было в глазах. Они смотрели на мир по-новому — холодно, отстранённо, без той открытости, которая ещё вчера отражалась в них. Нечто погасло в глубине зрачков, и на его