Елена поставила тарелку на столик и села рядом, чуть ближе, чем раньше — он ощутил запах каких-то нежных духов. Девушка молчала, глядя на него с едва заметной полуулыбкой. Тишина между ними сгустилась.
— Вы так много знаете о моей работе, — наконец произнёс Красин, накалывая на вилку кусочек рыбы. — Интересуетесь историей революции?
— Очень, — она кивнула, не сводя с него внимательного, изучающего взгляда. — Особенно тем, как вы находите… редкие источники.
Историк пытался сосредоточиться, но мысли расползались. Виктор был прав — он слишком давно не отдыхал, не расслаблялся. А здесь — приятная музыка, хороший коньяк, красивая девушка рядом… Почему бы не поговорить откровенно?
— Хотя, знаете, — продолжил Красин, понизив голос до полушёпота, затем оборвал себя на полуслове и огляделся. Ногти нервно постукивали по краю хрустального бокала. Он сделал ещё глоток и заговорил уже совсем другим тоном: — В институтской библиотеке неплохая подборка по официальной историографии. Вполне достаточно для студенческих работ.
Елена слушала, время от времени подливая ему напиток. Её ладонь иногда будто случайно касалась его запястья, выражение на лице становилось всё теплее по мере того, как собеседник говорил всё откровеннее. Она смеялась над шутками, восхищалась его смелостью, поддакивала, когда историк критиковал советскую цензуру.
— А вы читали Солженицына? — спросила она неожиданно.
— Конечно! — слишком громко ответил Красин, и Елена мягко тронула его за плечо, призывая говорить тише. — «Один день Ивана Денисовича» официально публиковали при Хрущёве.
Игорь Вячеславович уже плохо соображал, что говорит и кому. Мир размывался, только лицо Елены оставалось чётким — бледное, с блестящими глазами и выражением, которое не удавалось разгадать.
Когда они вышли из гостиной, звуки вечеринки отдалились — гул разговоров, звон посуды, приветственные возгласы остались за спиной. Елена шла впереди, спина прямая, плечи расправлены, походка механическая, выверенная. Красин следовал за ней неуверенными шагами, время от времени задевая локтем стену коридора, с мутным, расфокусированным взором. Узкий проход вёл в глубину квартиры — к комнатам с плотно закрытыми дверями, за которыми скрывалось настоящее предназначение «интеллектуального салона». Только сейчас, почувствовав на себе любопытные, понимающие, оценивающие взгляды, преподаватель осознал, куда его привели и что должно произойти.
Елена остановилась перед одной из дверей. Пальцы замерли на бронзовой ручке, стиснув металл. Глубоко вдохнула, толкнула створку и, не оборачиваясь, движением головы пригласила Красина войти.
Комната встретила их полумраком и тишиной. Тяжёлые бордовые шторы на окнах были плотно задёрнуты, не пропуская ни света уличных фонарей, ни шума вечернего города. Единственное освещение давал торшер с шёлковым абажуром — неяркий, тёплый круг на стене. Широкая кровать под тёмным покрывалом занимала почти всё пространство. На тумбочке — графин с водой, бутылка и два хрустальных стакана, пепельница и коробка папирос.
Когда дверь за ними закрылась, Красин замер посреди комнаты. Огляделся — медленно, с нарастающим пониманием того, где оказался.
— Елена, что вы здесь делаете? — вырвалось у него, и в голосе сквозила искренняя боль.
Девушка не ответила. Щёлкнул выключатель торшера, освещение стало ещё мягче, ещё сумеречнее. Елена подошла к столику у стены, налила янтарного напитка в стаканы — себе совсем немного, ему полстакана.
— Выпейте, Игорь Вячеславович. Вам станет легче.
— Легче? — он попытался усмехнуться, но вышло жалко. — Что будет легче? Понимать, что я оказался в борделе со своей студенткой?
Елена протянула стакан, и Красин взял его, не отрывая от неё неподвижного, тяжёлого взгляда. Девушка заметила, что галстук у него развязался, верхняя пуговица рубашки расстегнулась, а в выражении лица появилась та беспомощность, которая бывает у людей, утративших опору.
— Пейте, Игорь Вячеславович, — повторила она мягче. — Завтра всё это будет казаться дурным сном.
Он послушался, опрокинул стакан, осушив его одним глотком. По телу разлилось тепло.
— Зачем вы здесь? — снова спросил, садясь на край кровати, потому что ноги уже плохо держали. — Такая умная девочка… талантливая… Зачем?
Елена не ответила и на этот раз. Сердце колотилось, но внешне она оставалась спокойной. Сглотнула, пряча за спину подрагивающие ладони. Когда-то она представляла их первую близость в его квартире с книжными полками до потолка. Она сидела бы в кресле, поджав под себя ноги, слушая, как он читает Блока…
В реальности же она стояла в полутёмной комнате борделя, а её кумир смотрел на неё помутневшим, хмельным взором. Она чувствовала тошноту и одновременно возбуждение — и ненавидела себя за это.
Пальцы потянулись к застёжке. Девушка медленно расстёгивала пуговицы платья — одну за другой. Красин наблюдал за ней с выражением человека, осознающего, что падение уже свершилось. Елена сняла платье через голову — ткань мягко зашуршала. Под ним оказались простые белые бюстгальтер и трусики — Арина говорила, что мужчины из академической среды предпочитают скромность. «Не надевай ничего вызывающего, — наставляла хозяйка. — Интеллектуалы любят сами раздевать своих студенток».
— Не надо, — выдохнул Красин, но в голосе уже не было твёрдости. — Елена, ты не должна этого делать.
Девушка смотрела на него сверху вниз — седеющие виски, усталые черты, затуманенный алкоголем взор. Преподаватель больше не казался ей недосягаемым небожителем интеллектуального Олимпа — просто одинокий мужчина с непомерным самомнением и мелкими слабостями. Один из многих.
— Так нужно, — сказала она тихо и расстегнула бюстгальтер.
Маленькие упругие груди с розовыми сосками обнажились. В зрачках Красина мелькнуло восхищение, вожделение, стыд — всё разом — и тут же скрылось за пеленой хмеля.
— Ты… — выдохнул он, не сводя взора с обнажённого тела. Ладонь дрогнула, потянулась к её груди, но замерла на полпути. Он сглотнул, попытался заговорить, но с губ сорвался только хриплый вздох. Взгляд метался между её лицом и обнажённой белизной кожи — последние остатки достоинства боролись с желанием.
Елена слушала его невнятное бормотание, и внутри нарастало странное чувство — горечь, жалость и злорадство одновременно. Вот он, тайная любовь, мечта бессонных ночей — сидит на краю кровати, хмельной, с расстёгнутой рубашкой, силясь совместить научные достижения студентки с молодым обнажённым телом.
Она подошла ближе, встала между его раздвинутых колен, положила ладони на плечи. Расстегнула ещё несколько пуговиц на его рубашке, ощутив кончиками пальцев горячую кожу, покрытую редкими волосками. От Красина пахло табаком и тем особым запахом научных кабинетов, который въедается в одежду и волосы после многих лет, проведённых среди книг и рукописей.
Ладони преподавателя — горячие, подрагивающие — поднялись, нерешительно коснулись её талии. Скользнули выше, к грудям, неловко сжали их. Елена прогнулась в пояснице, имитируя возбуждение.
— Ты такая красивая, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх. — Такая… необыкновенная. Я замечал