— Я знаю, — отозвалась девушка, помогая ему снять рубашку. — Я тоже… всегда обращала на вас внимание.
Не ложь, но и не вся правда. Да, выделяла среди других преподавателей. Да, восхищалась его умом, знаниями, смелостью. Но в её воображении, в мечтах о нём всё было по-другому — совсем иначе.
Она легонько толкнула его в грудь, и Красин упал спиной на кровать. Елена склонилась, расстегнула ремень, помогла стянуть брюки. Трусы. Носки. Обнажённое мужское тело — бледное, с мягким животом и тонкими ногами — выглядело беззащитным.
Она гладила его, сжимала, массировала — каждый жест отработан. Губы целовали — шею, ключицы, живот. Выполняла все действия, вспоминая наставления Арины: «Главное — создать иллюзию страсти. Они все хотят верить, что ты от них без ума. Стони погромче, закатывай глаза, говори, какой он сильный и как тебе хорошо».
В какой-то момент Елена поняла, что перестала чувствовать собственную плоть. Наблюдала за происходящим отстранённо: вот снимает трусики, вот ложится рядом, вот направляет мужскую ладонь себе между ног… Каждое движение отработано, каждый жест выверен заранее.
Красин пытался быть нежным — насколько позволяло его состояние. Шептал какие-то слова — о её красоте, о том, как давно мечтал о ней, о том, какая она особенная, не похожая ни на кого. Обычные слова, которые мужчины говорят женщинам в такие моменты. Но голос звучал искренне, с ноткой удивления, как будто он сам не верил тому, что происходит.
Его руки скользили по ней — иногда неловко, иногда причиняя боль. Историк не знал её тела, не понимал, что нравится именно ей. Да и откуда ему знать? Они были знакомы как преподаватель и студентка, как люди из разных миров.
— Ты такая нежная, — бормотал он, пытаясь приласкать, вызвать ответное желание. — Такая молодая… такая прекрасная…
Елена автоматически отзывалась — постанывала, выгибала спину, закусывала губу. Плоть реагировала на ласки, даже когда внутри всё оставалось холодным. Чувствовала чужое возбуждение, упирающееся в бедро, горячее и настойчивое.
— Я хочу тебя, — выдохнул Красин, нависая над ней. — Хочу всю… целиком…
Колено вклинилось между её бёдер. Елена зажмурилась. Не так это должно было случиться, не так… Почему именно здесь, в этой затхлой комнате, с хмельным мужчиной, которого уважала, которым восхищалась, но которого никогда по-настоящему не знала?
Он вошёл в неё резко и неловко — Елена невольно сжала зубы. Ощущение было знакомым — заполненность и давление внутри, но не боль. Красин замер, пытаясь справиться с нахлынувшим, а девушка смотрела в потолок поверх его плеча, подстраиваясь под ритм.
— Лена… — выдохнул ей в ухо. — Господи, Лена…
А потом задвигался — сперва медленно, затем всё быстрее и резче. Без ритма, без такта, будто забыл всё, что знал о женском теле. Кровать под ними скрипела, изголовье ударялось о стену.
Девушка глядела в потолок сквозь полуприкрытые ресницы. Различала трещины в штукатурке, паутину разводов от старой протечки, тёмное пятно в углу. Её спасительное пятно… Именно эти детали помогали отстраниться от происходящего, сохранить крупицу себя нетронутой.
Одна трещина особенно привлекала внимание — длинная, извилистая, тянувшаяся от карниза через весь потолок и терявшаяся за плафоном люстры. Давно ли она здесь? Какова причина? Усадка дома? Ремонт соседей сверху? Просто старость здания? А может, когда-то протекала крыша, вода просачивалась сквозь перекрытия, постепенно разрушая штукатурку…
Эти мысли помогали не думать о мужчине, который хрипел и стонал над ней, о горячих ладонях на бёдрах, о чужой плоти внутри. О том, что происходящее — её выбор, её решение. О том, что она предаёт и его, и себя.
— Да… да… — срывалось с мужских губ, темп ускорялся. — Ты такая… такая…
Фразу закончить уже не мог. Толчки стали судорожными, дыхание сбилось. Ещё несколько резких усилий — и Красин замер, вжимаясь в неё всем телом. По тому, как он вздрогнул, как протяжно застонал, Елена поняла — всё закончилось.
Несколько мгновений он лежал на ней, тяжёлый и обмякший, потом скатился в сторону. Грудная клетка высоко вздымалась, пот блестел на лбу и висках. Влажные пряди прилипли ко лбу.
— Это было… потрясающе, — выдохнул, глядя вверх перед собой. — Ты потрясающая.
Елена ничего не ответила. Повернув голову, она видела его профиль — крупный нос с горбинкой, впалые щёки, морщинки вокруг рта. Эти черты когда-то казались ей благородными. Теперь различала в них только усталость и поражение.
Потянулась рукой вниз. Стоила ли информация о французском атташе этой ночи? И что теперь? Продолжать расспросы? Или дать ему выспаться и приняться за дело утром?
Эти мысли проносились в голове, пока Красин рядом проваливался в тяжёлый хмельной сон. Дыхание стало ровнее, глубже. Он повернулся на бок, лицом к стене, и вскоре послышался тихий храп.
Елена лежала рядом, уставившись в трещины на потолке. В комнате стоял запах секса, спиртного и пота. Где-то далеко, за закрытой дверью, слышались приглушённые звуки вечеринки — музыка, смех, звон посуды. Жизнь продолжалась, а для неё нечто оборвалось безвозвратно. Внутри — пустота, не телесная, а та, что поселяется, когда у тебя отнимают то, чем ты дорожила.
Она лежала долго, прислушиваясь к его ровному храпу и собственным мыслям. Наконец, убедившись, что Красин крепко спит, осторожно сползла с кровати, набросила халат и, держась за стену, вышла из спальни. Под ногами скрипел паркет — тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы. Не торопясь, прошла по коридору, миновала кухню, где на столе стояли фужеры и недопитые бутылки.
За последней дверью коридора была ванная — узкая, с кафельными стенами и старой чугунной ванной с облупившейся эмалью. Елена включила лампу. Яркий белый удар по зрению после сумрака спальни. Замерла перед зеркалом. В отражении — бледное, осунувшееся лицо с припухшими покрасневшими веками, спутанные пряди, красные пятна от поцелуев на шее и ключицах. Кто эта женщина с потухшим взглядом и горькой складкой у рта?
Она залезла в ванну, повернула вентили — горячая вода полилась обжигающими струями из душевой лейки на гибком шланге. Схватила жёсткую мочалку и выдавила на неё половину флакона жидкого мыла. Принялась тереть кожу — плечи, грудную клетку, живот, бёдра. С особой тщательностью — между ног, где ещё ощущалось его липкое тепло.
Казалось, можно смыть всё — стереть следы чужих прикосновений, запах, ощущение чужого присутствия. Тёрла сильнее и сильнее, пока кожа не покраснела и не стала гореть. Но с каждым движением мочалки чувство осквернённости только росло — оно сидело глубже, чем могла достать вода.
Когда внутренняя поверхность бёдер стала саднить до жжения, Елена