— Потому что он слишком долго молчал, пока другие говорили за него.
— Осторожнее. Ваша забота выглядит слишком удобной.
Слова попали в цель. Лика услышала в них будущий обвинительный приговор: вдова, лишённая прав, через ребёнка пытается вернуться к власти. Всё просто. Всё понятно. Все поверят.
Она сделала медленный вдох.
— Откройте комнату.
— Нет.
— Тогда я позову генерала, и вы объясните ему, почему скрываете найденный знак.
Ровена поджала губы.
— Ничего я не скрываю.
— Прекрасно. Значит, покажете.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Ровена резко повернулась к слуге.
— Убери ткань.
Слуга не сразу понял, с чего именно, но Арден поднял руку и указал на дальний угол у камина.
— Там.
Лика вошла первой, хотя прекрасно понимала: формально нарушает запрет. Но Арден держался за складку её рукава, Марта была рядом, дверь оставалась открытой, а стражники видели всё из коридора. Если генерал решит обвинить её, пусть хотя бы делает это при свидетелях.
Покои наследника были красивыми и страшными одновременно. Большая кровать под пологом, резной шкаф, ковёр с драконьим узором, полки с книгами и игрушками. Портреты действительно сняли, но на стенах остались более светлые прямоугольники, похожие на следы от долго висевших окон в прошлое.
У камина, там, где раньше, видимо, висел самый большой портрет, в стену была вделана тёмная деревянная дощечка. Небольшая, почти незаметная на фоне камня. На ней был выжжен знак: крыло, перечёркнутое тонкой трещиной.
Лика похолодела.
Такой же знак был на её кольце.
И почти такой же — на её запястье, только живой.
Арден за её спиной прошептал:
— Она говорила, что это ключ.
Марта резко повернулась к нему.
— Кто говорил?
Мальчик уткнулся лицом в Ликин рукав и замолчал.
Лика не стала спрашивать. Не сейчас.
Ровена сказала быстро:
— Дощечка старая. Такие знаки ставили в детских покоях для защиты.
— От кого? — спросила Лика.
— От чужой крови.
— А почему тогда ребёнок её боится?
— Маленький лорд боится многого после той ночи.
— Удобный ответ.
Ровена вспыхнула.
— Вы не имеете права…
— Да, я уже слышала. У меня вообще мало прав. Но зрение пока осталось. На этой дощечке знак, связанный со мной. Арден говорит, что это ключ. И вы хотели оставить его под тканью, вместо того чтобы сразу позвать лорда Драгомира.
— Я собиралась позвать.
— После того, как ребёнок опять начнёт задыхаться от страха?
Марта шагнула к Лике.
— Осторожно.
Но Лика уже видела слишком много. Она подошла ближе к камину, не касаясь дощечки. Запястье под рукавом стало тёплым. Не вспышка, как в гостиной, а предупреждение. Будто знак слышал такой же знак в стене и не хотел молчать.
Арден захныкал.
Лика сразу отступила.
— Всё. Я не трогаю.
— Не надо, — прошептал мальчик. — Он зовёт холодную.
В этот момент за дверью раздались тяжёлые шаги.
Каэль вошёл так быстро, что воздух в комнате словно ударился о стены. За ним появился Север, бледный и собранный. Генерал окинул взглядом комнату, увидел Лику у камина, Ардена за её спиной, Ровену, дощечку на стене — и его лицо стало таким, каким, наверное, его видели враги перед последним приказом.
— Что вы здесь делаете?
Ровена тут же склонилась.
— Милорд, леди Элианна самовольно привела наследника в его покои и потребовала открыть стеновой знак.
Лика даже не удивилась. Вот так быстро просьба превращается в требование, а попытка помочь — в преступление.
Каэль смотрел только на неё.
— Я приказал вам оставаться в южной гостиной.
— Арден услышал холод в комнате. Его знак начал темнеть. Нира сказала про дощечку за портретом. Я решила, что ждать опаснее, чем нарушить ваш приказ.
— Вы решили.
От этих двух слов стало по-настоящему холодно.
— Да, — сказала Лика. — Решила.
— В первый же день в моём доме вы нарушаете запрет, входите в крыло наследника, приближаетесь к его родовой стене и касаетесь влияния, которого не понимаете.
— Я ничего не касалась.
— Но хотели.
— Хотела понять, почему ваш сын боится собственной комнаты!
— Мой сын стал бояться после того, как Элианна уже однажды решила, что знает лучше всех.
Удар был точным.
Лика замолчала на секунду, но не опустила глаз.
— Я не Элианна.
В комнате никто не шелохнулся.
Каэль медленно подошёл ближе.
— Не произносите это так, будто у вас есть доказательства.
— У меня есть его слова.
Она кивнула на Ардена.
Генерал стал ещё холоднее.
— Не смейте прикрываться моим сыном.
— Я не прикрываюсь. Я его слушаю.
— Вы используете его доверие, чтобы приблизиться к тому, что вам запретили.
— К чему? К власти? К замку? К вашему имени? — Лика почти не узнала свой голос: он стал низким и спокойным от злости. — Посмотрите на меня, милорд. Я стою в чужом платье, в чужой комнате, под чужим именем, без своих вещей, без права выйти за дверь. В этом мире у меня нет ни одного человека, который знал бы меня настоящую. И вы всерьёз думаете, что мой главный замысел — интриговать через пятилетнего ребёнка?
— Я думаю, что Элианна уже делала это.
— Тогда перестаньте наказывать меня за то, чего я не помню и, возможно, не совершала.
Он подошёл так близко, что она почувствовала холод его плаща и слабый запах ветра, камня и зимнего воздуха из нижней галереи.
— Возможно? — тихо переспросил он. — Вы оставляете себе лазейку?
— Я оставляю себе честность. Я не знаю, что делала женщина до меня. Но я знаю, что делаю сейчас. Сейчас я стою между вашим сыном и тем, что его пугает. А вы вместо того, чтобы спросить, почему за портретом в его комнате спрятан знак моего кольца, снова обвиняете меня.
Север у двери едва заметно поднял голову.
Каэль молчал.
Лика поняла: попала. Не в сердце — туда он её не пустил бы. В логику.
Она повернулась к дощечке.
— Это ведь не обычная защита, правда?
Север ответил раньше генерала:
— Нет, леди.
Каэль резко посмотрел на него.
Управляющий склонил голову, но продолжил:
— Такой знак ставили не для охраны комнаты. Это метка вдовьей связки. Её используют, чтобы ограничить доступ к родовому огню через брачную печать.
— Кто приказал установить её в детских покоях? — спросила