Последующие полчаса всё как во сне — узи, осмотры, расспросы. И когда я снова сажусь на кровать в палате, дверь распахивается, и я слышу приговор:
— Раздевайтесь. Едем в операционную. Срочно! Уже все готово!
Дрожащими пальцами снова снимаю одежду. И когда остаюсь в одном белье, заходит сам хирург. Он выжидающе кивает мне, хлопая рукой по каталке.
— Давайте, Таисия, ну же?
Протягивает руку и берет принесенные ему листы с анализами, снова сверяет, что-то говорит Жоре, который тут как тут.
— И белье! — кричит сестра. Женщина моего возраста. — До гола! Живо! Первый раз что ли?
Выскальзываю из белья. Ложусь на каталку и меня накрывают белоснежной простыней.
Стараюсь не думать, что Георгий увидел меня голой. Не знаю, смотрел ли, как я разделась, я не смогла поднять на него взгляд. Но находился в палате в паре метров от меня.
Да и какая разница? Он бел как мел.
Тут же берет меня за руку, когда каталку с лежащей на ней мной выталкивают в коридор и везут по коридору.
— Все будет хорошо. Сейчас наркоз, уснешь, а там уже через полчаса и все закончится. Я тебе платный наркоз попросил, от него отходняка нет, ни тошноты, ни головокружения. Просто проснешься и все. Таечка, жду тебя, родная.
Произносит и целует в губы.
Поцелуй колючий и мимолетный.
Но такой нужный и согревающий.
Отпускает мою руку у кабинета, в который ему уже нельзя. Меня завозят и меня вновь трясет. Девочка анестезиолог просит не бояться и спрашивает, как зовут. Потом просит считать меня до десяти, но на цифре «шесть» я отключаюсь.
Глава 25
— Как зовут? — спрашивает медсестра, когда меня перемещают с носилок на кровать и я открываю глаза. Темные мушки перед глазами сменяются мятного цвета стенами и дневным светом, бьющим в окно. — Ау! Барышня, слышишь меня?!
— Таисия, — выдыхаю.
— Отлично! Давай ложись, аккуратно! Тут трубки всякие из живота у тебя торчат, не трогай, поняла? И катетер вон. Осторожно. Всё, лежи, отдыхай. Врач позже зайдет. Отходи от наркоза пока. Воду много не пей. Но вот стакан на тумбочке. Дотянешься?
— Дотянусь, — киваю.
— Всё, я ушла тогда. Отдыхай. Всё позади.
Остаюсь одна. В отдельной палате. Очевидно, в платной, потому как соседок нет, а палата утопает в цветах. Их аромат кружит голову и меня слегка мутит, но в целом я бодра и мне даже не больно. Откидываю простынь, которой меня накрыли, вздрагиваю — из пупка торчит трубка, всё в йоде, слева у паха швы. Меня мутит от вида. Снова накрываюсь до груди и закусив губы, смотрю на цветы.
Тот, кто их дарил мне, очевидно желал мне здоровья и хотел сделать приятное. Но я вдыхаю тягучий сложный густой аромат роз и он, словно как флёрдоранж траура окутывает меня тоской и печалью. Вспоминаю как здесь оказалась и по какой причине и мне становится плохо. Слёзы катятся по лицу, и я остервенело стираю их, всхлипывая.
— Кто-нибудь! — кричу хрипло в закрытую дверь. — Я хочу все знать. Как прошла операция, что там было…
Мне никто ничего не скажет, думаю.
Но дверь на удивление распахивается и на пороге появляется любимое лицо.
Мой родной человек! Моё золото!
— Боже, как хорошо, что всё позади! — выдыхает гостья и бросается ко мне. — Мамочка!
Злата целует меня в щеку, а я мажу сухими губами по её руке.
— Врач сказал, что ещё бы пара часов, и всё могло бы закончиться печально! Мы вовремя обратились к врачу! Мама! Я чуть не умерла от нервов!
— Ой! — выдыхаю. — Вот так случилось! Я сама в ужасе…
— Ага! — Злата всхлипывает и говорит мне подробности, которые я так хотела услышать: — Трубу пришлось удалить, её разорвало. И это кровотечение… Врач очень злой был, что ты с такой болью так долго тянула!
— Кто ж знал! — выдыхаю растерянно.
От новостей бросает в холодный пот.
— Папке тоже плохо стало, как услышал! Сознание потерял, представляешь?
— Ну… бывает. Не хочу о нем говорить, прости, доченька.
— Понимаю. Но это горе общее! Это же ваш общий ребенок мог быть, мам! Папе очень плохо. Лежит на втором этаже. Анализы взяли, он как побелел! Да и хорошо, пусть проверится, а то на море, когда были, он тоже белый как мел ходил. Что-то у него болело вечно…
— Совесть может, — хмыкаю. Отпускаю ее руку и тянусь за стаканом с водой. Злата тут же помогает мне и подносит ко рту воду. Делаю несколько жадных глотков. Много нельзя пить, могу вызвать у себя рвоту, но я впервые так хорошо себя чувствую после наркоза. Поэтому…
Допиваю воду и откидываюсь на подушку. Снова сжимаю ее ладонь. Слушаю с улыбкой, как она рассказывает о своих делах. О предстоящем съезде блогеров в Сочи и мне становится любопытно — поедет ли туда Жора. Ведь это уже через три дня.
Не успеваю додумать о нем, как в дверь стучат и его лицо появляется в проходе.
— Поправляйся, ма! Завтра зайду! — торопливо прощается Злата и сощурившись, бросает на него строгий взгляд. — До встречи, Жорик!
Дочь выпархивает из палаты, а Георгий, закрыв за собой дверь буквально бежит ко мне. Садится рядом на стул и сжимает меня в объятиях. Смотрит в глаза, убирает прядь волос с лица, целует тыльную сторону ладони.
— Брось! Не надо! — выдыхаю смущенно.
Мне стыдно. Хотя нет ни в чём моей вины… И всё же… горю от стеснения и стыда.
— Спасибо за всё, Георгий! И за наркоз, и за поддержку, и за палату, и за цветы! Они прекрасны! — благодарю его, отнимаю руку, заглядывая в его лицо. Он как котёнок утыкается в мои пальцы, удерживая их. Его губы трогает лёгкая улыбка.
— За всё принимаю твою благодарность, кроме этих цветов. Эти розы не моя заслуга, — хмыкает, поджимая губы. — Разве что эти ромашки полевые, — кивает на скромный букетик на тумбочке у изголовья кровати.
Смотрю на ромашки — они прекрасны. Окидываю взглядом все остальные вазы — их целых пять штук, и в каждой из них красные розы. Тяжёлые. Тёмные. Давящие.
— Слава богу, что это не ты! Они как похоронные! Траурные! Видеть их не могу! — выдыхаю на полном серьёзе. И Жора улыбается шире.
— Мне их убрать?
— Если можно?! Буду очень признательна! Правда! Слышишь?
— Слышу! — поднимается и