Меня швыряет в сторону. Тени, сквозь которые я путешествую, растворяются, и меня буквально впечатывает обратно в реальность. Я возникаю в дворцовом коридоре перед дверями королевских покоев с такой силой, что под пяточной костью трескается каменная плита.
Мисс Хэмпшир в испуге отшатывается, прижав руку к груди.
— Святые угодники!
Разумеется, эта женщина приходит в себя быстрее большинства смертных при виде полускелета-бога, материализовавшегося из воздуха. И все же она заметно сереет, вероятно, потому, что видела меня слишком часто за все те годы, что остались в прошлом.
— Что происходит? — Я шагаю к двойным дверям. — Ребенок? Уже?
— Да. — Мисс Хэмпшир преграждает мне путь со скоростью и точностью женщины, которая десятилетиями не пускала в двери людей куда более грозных, чем Смерть. Ее культи упираются в дубовые створки. — Но вы туда не войдете.
— Прошу прощения?
— Это женское дело, — она вскидывает подбородок, и ее челюсть застывает той самой непоколебимой линией, которую я видел в ее спорах с министрами, жрецами и как минимум одним королем. — Вам в этих покоях делать нечего.
Из моей груди вырывается звук, от которого дребезжат настенные факелы.
— Моя жена мучается, рожая нашего первенца. Я буду рядом с ней, когда она…
— В таком виде? В своем… вечернем наряде? — Мисс Хэмпшир указывает на меня: на голые ребра, череп и плащ из живой тени, растекающийся у моих ног. — Вы доведете служанок до истерики, а повитуха выронит младенца от страха, — она расправляет передник. — Но дело даже не в этом. Ни один король никогда не присутствовал при родах. Такова традиция.
— Традиция велела королевам и глотки резать, — цежу я, — но мы, кажется, оставили это в прошлом.
Мисс Хэмпшир открывает рот. Закрывает. Ее глаза сужаются в такие щелочки, что я искренне поражен, как она вообще меня видит.
Я не жду возражений.
Тени проглатывают меня на долю секунды. Ровно столько нужно, чтобы вплести плоть в кости, превратить пустые глазницы в зеленые глаза, а древний ужас — в заимствованное спокойствие Вейла. Затем я прохожу сквозь дверь, будто ее и нет вовсе…
…и попадаю прямиком на поле битвы.
Две служанки мечутся между кроватью и столом, заваленным льном, кувшинами с горячей водой и инструментами, которые я отказываюсь рассматривать слишком пристально. Полная повитуха с закатанными рукавами и выражением многолетнего опыта на лице стоит на коленях у изножья кровати; ее руки тверды, чего никак не скажешь о женщине на постели.
Элара полулежит на горе подушек. Сорочка промокла насквозь, волосы прилипли к вискам темными влажными жгутами. Лицо пылает яростным румянцем, зубы оскалены, а пальцы впились в простыни так, что костяшки превратились в белые гребни.
В три шага я оказываюсь рядом и нахожу ее руку.
— Я здесь.
— О, чудесно! — Слова вылетают вместе с рыком, прерываемым судорожным вдохом, от которого ее спина выгибается над подушками. — Явился-таки тот, кто во всем этом виноват!
Я вздрагиваю от ее крика.
— Я закончил все так быстро, как только…
— В ту ночь, когда ты заделал мне этого ребенка, ты тоже закончил быстро, и посмотри, к чему это привело!
Одна из горничных поперхнулась чем-то, подозрительно похожим на смешок. Повитуха даже бровью не ведет. Полагаю, такова доля смертных и таинство родов. Одна из многих вещей, которые мне еще предстоит познать и пережить, поэтому я просто заимствую спокойствие этой дородной женщины.
— Ты прекрасно справляешься, — шепчу я.
Элара сжимает мои пальцы с силой, которая не на шутку встревожила бы меня, не будь я уверен, что вполне это заслужил.
— Ничего в этом прекрасного нет! Такое чувство, будто меня разрывают надвое… стенобитным орудием, завернутым в… о боже…
Ее слова переходят в стон настолько гортанный, что он отдается вибрацией в самом каркасе кровати. Повитуха наклоняется вперед, бормоча инструкции, которых я почти не слышу из-за грохота крови в ушах.
Святые… может, это и впрямь «женское дело».
— Тужьтесь, Ваше Величество, — говорит она. — Давите вниз.
К моему удивлению, Элара слушается, издавая крик, способный ободрать краску со стен. Ее рука в моей превращается в тиски, ногти впиваются в ладонь полумесяцами.
— Ты худший муж на свете.
С моих губ срывается какой-то сюрреалистичный смешок.
— Ты называла меня и похуже.
— Дышите, Ваше Величество, — говорит повитуха спокойно, как стоячая вода в пруду. — Мы почти родились. Еще разок.
— Ты говорила «еще разок» три «еще разка» назад!
Свободной рукой я убираю волосы с ее лица, вздрагивая, когда накатывает новая схватка и сила, с которой жена сжимает мою руку, грозит переломать кости.
— Ш-ш-ш… ты сможешь.
— Тужьтесь! — командует повитуха.
Элара подчиняется.
И звук, который она издает, — уже не крик. Это нечто более древнее, глубокое. Звук, принадлежащий самому началу начал. Все ее тело выгибается в этом усилии, каждая мышца натянута, как тетива, дыхание замирает в миге, который растягивается так тонко, что, готов поклясться, само время на мгновение останавливается.
А затем… плач.
Не Элары.
Тише. Резче. Тонкий, яростный вопль, который прошибает тяжелый воздух спальни и пронзает мою грудину, словно копье света.
— Девочка! — повитуха поднимает на свет скользкое, извивающееся, невероятно крошечное существо. — Здорова и невредима, Ваше Величество. Девочка.
Элара падает на подушки, грудь ее тяжело вздымается, по раскрасневшимся щекам градом катятся слезы. Она смеется. Нет, плачет. Смеется и плачет одновременно, наконец отпуская мою руку, чтобы закрыть лицо ладонями. Служанки тем временем приходят в движение.
Я не шевелюсь.
Я не дышу.
Потому что повитуха выпрямляется, держа в руках сверток настолько малый, что он едва заполняет сгиб ее локтя. Она протягивает его мне так просто, будто это обычное дело, будто передавать Смерти новую душу — это то, что случается каждый день.
— Ваша дочь, милорд.
Руки поднимаются сами собой, бессознательно. Чистый инстинкт, древний и миновавший всю мою способность мыслить. Повитуха опускает сверток мне на грудь, и его сокрушительный, ничтожный, невозможный вес останавливает мое сердце.
Все три струны замирают.
Она такая крошечная. Красное сморщенное личико не больше моей ладони, глаза зажмурены от мира, в который она только что прибыла. Ее рот совершает крошечные яростные движения, губы то сжимаются, то разжимаются, словно она унаследовала строптивость матери, но пока не может ее высказать.
Но по-настоящему меня выбивает из колеи ее аура.
Я видел тысячи аур. Миллионы. Тусклые, мерцающие угольки умирающих. Ровное свечение здоровых. Медленное угасание стариков. Я знаю их яркость так же хорошо, как Элара знает вес земли.
Этот ребенок полыхает.