Он замирает.
Вейл смотрит на свою руку, на коготь, торчащий из роскошного бархатного манжета, костлявый и жуткий на фоне ночи.
Он отдергивает руку, словно обжегся, прижимая ее к груди.
— В другой раз, маленькая королева.
Вейл разворачивается на каблуках, бархатное пальто словно теряет плотность, тая в окружающем сумраке. Тени закручиваются у его сапог, поднимаясь дымом и проплетаясь сквозь его фигуру, пока он не превращается в чернильное пятно на фоне ночи. Он исчезает окончательно, оставляя меня одну в тишине и ледяной темноте.
Глава третья
Элара

Дарон дышит так, словно ему в легкие залили мыльную воду и забыли ее откачать. Каждый вдох — влажный хрип, каждый выдох — тонкий, изнуренный хлопок. Под одеялом проступают ребра, похожие на клетку, которая из последних сил удерживает жизнь.
Я сижу на краю кровати и делаю вид, будто влажная тряпка, которую я прижимаю к его лбу, хоть чем-то помогает. Мы оба знаем, что это не так.
— Потерпи еще немного.
Как долго? Понятия не имею. Недели? Месяцы? Каждый раз, когда я, кажется, делаю шаг к тому, чтобы разрушить это проклятие, судьба отнимает дни жизни у моего брата и превращает их в новые преграды для меня.
Чего мне потребовать от Смерти?
— Королева метел… — Дарон с трудом открывает глаза. — От тебя пахнет… землей.
— Пришлось повозиться.
Он пытается улыбнуться, но замирает. Его глаза цепляются за золото, окаймляющее мой лоб, а затем снова исчезают за восково-бледной кожей век.
— Теперь ты всегда в этой штуке.
Корона на голове едва заметно гудит, будто ей нравится, когда о ней упоминают. Она впивается в пробор как вечное напоминание о том, что как бы я ни сидела, как бы ни лежала, я намертво прикреплена к этому дерьму.
Я могла бы отдать ее Дарону.
Короновать его.
Эта мысль грызет меня изнутри со вчерашней ночи, со встречи со Смертью на кладбище. Если я надену эту вещь ему на голову? Вложу нож в руку? Если он перережет мне горло и окропит корону моей кровью одним быстрым, глубоким ударом?
Эта идея настолько соблазнительная, что на вкус почти как надежда. Но Дарон морщится, его веки с синими прожилками дрожат, пытаясь приоткрыться, и снова опускаются от боли.
Если он едва находит силы поднять веки, каковы шансы, что он сможет поднять нож? К тому же мне нельзя помогать с обрядом, это я помню из слов Каэля, а значит, эта затея бесполезна, как и все остальные. Разве что потребовать у Смерти вернуть ему здоровье?
Но тогда матушка продолжит гнить, и желание будет потрачено впустую. А если поменяться ролями? Сделать королевой маму и попросить здоровья для Дарона? Но тогда мы вернемся к тому, что Дарон может заболеть снова.
Руки становятся такими тяжелыми, что начинают ныть плечи. Как ни крути, верного решения нет. К тому же все это идет вразрез с тем, чего хотел Каэль… что бы это, черт возьми, ни было.
— Элара?
Я вздрагиваю, отгоняя мысли о самоубийстве.
— Я здесь, Дарон. Прямо здесь.
Он пытается повернуть голову, от усилия его губы кривятся.
— Чешется, — хрипит он. — Не могу… достать.
— Где? Где чешется?
— За… ухом.
Он пробует поднять руку. Я смотрю, затаив дыхание, как дрожит его запястье. Сухожилия напрягаются, костяшки белеют от натуги, но ладонь приподнимается над матрасом лишь на долю дюйма, прежде чем гравитация возвращает ее назад с тяжелым, безжизненным стуком.
Меня пробирает озноб.
Нет, он не справится.
— Я сама, — шепчу я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Дай посмотрю.
Я наклоняюсь, осторожно отводя в сторону его влажные от пота волосы. Кожа за ухом воспалена, она темная, яростно-пурпурная. Я слегка касаюсь ее влажной тканью, желая унять зуд, но в тот момент, когда материя соприкасается с телом, кожа сдвигается.
Нет. Она сползает.
Слой влажной серой плоти ошметком остается на льне, обнажая под собой сырое, сочащееся мясо. Гниль больше не сидит только в легких, она проедает себе путь наружу.
— Просто кожа шелушится.
Желудок мучительно сжимается. Я сглатываю подступившую желчь. Трясущейся рукой я швыряю тряпку на пол.
— Мне нужно… нужно принести мазь из окопника. Она в лазарете, я быстро.
Дарон лишь хмыкает.
Я вскакиваю, прежде чем тошнота станет невыносимой, и спешу прочь из покоев. Этим утром в коридоре тихо. В настенном бра мерцает огонь, бросая тусклый свет на мою юбку. Я торопливо иду по ковровой дорожке мимо дверей, ниш, снова дверей. Как только обработаю рану Дарона, нужно будет проверить матушку, посмотреть, не…
Чья-то ладонь зажимает мне рот — жестко, грубо, подавляя крик еще в зародыше. Рука, твердая как сталь, обхватывает талию. Одним резким рывком, от которого из легких выбивает воздух, меня затаскивают в нишу за гобеленами, в тень.
Сердце колотится, я брыкаюсь.
— М-м-м!
Пятками бью в чужие голени.
Ногтями цепляюсь в кожаную верхнюю одежду.
— Тише, Ваше Величество, — шипит хриплый, настойчивый голос мне в самое ухо, и рука на моих губах сжимается так, что зубы едва не крошатся. — Тише, иначе Каэль погиб ни за что.
Мужчина тащит меня спиной вперед через узкую дверь в темноту, пахнущую плесенью и старым камнем. Дверь захлопывается прямо перед моим носом. Ноги путаются — клац-клац-клац, — топая по винтовой каменной лестнице. Ниже. Еще ниже.
Черная и абсолютная тьма давит на глаза, вонь уксуса сменяется запахом ржавчины и сырой земли. Наконец человек останавливается и отпускает меня.
Удар кремня. Шипение искр.
— Ты еще кто такой, черт возьми?! — Я отскакиваю, вжимаясь спиной в сырую каменную стену, пальцы впиваются в цемент под шипение оживающего факела.
— Что тебе от меня нужно?
— Пожалуйста, Ваше Величество, тише.
Он подносит факел ближе, давая пламени осветить густые брови, взмокший лоб и коротко стриженные волосы цвета дорожной грязи. На нем походная кожаная куртка, вся в пятнах.
— Я тебя знаю. — Не по имени. По памяти. — Ты гонец. Тот самый, что был в покоях Каэля в тот день.
— Нам нельзя здесь оставаться.
С факелом в одной руке, он перехватывает меня за предплечье другой, увлекая за собой по скользкому камню.
— Идите, Ваше Величество. Идите со мной.
— Что? Зачем? Что ты… — Камень под ногами уходит в сторону, я спотыкаюсь о валун, взмахнув рукой для равновесия, и где-то в темноте пищит крыса.
— Куда мы идем?
— Никуда, но нам нужно оставаться в движении.
— Почему?
— Неподвижность — как колокол, который Смерть не может не услышать, — бросает он через