Удача благоприятствовала моему учителю вплоть до той минуты, когда г-ну д'Анктилю вдруг показалось, будто его партнер в третий раз подряд записал пятьдесят пять очков, в то время как у него было всего-навсего сорок; обозвав аббата греком, мерзостным плутом, трансильванским рыцарем, он запустил ему в голову бутылкой, которая, к счастью, разбилась об угол стола, залив все вокруг вином.
– Придется вам, сударь, – промолвил аббат, – взять на себя труд откупорить новую бутылку, так как нас мучит жажда.
– Охотно, – отвечал г-н д'Анктиль, – но знайте, аббат, что человек моего круга приписывает себе очки и подтасовывает карты только в том случае, когда игра идет при королевском дворе, где попадаются всякие люди, с которых и спросу нет. А при всех прочих обстоятельствах – это уж пакость. Неужели, аббат, вам так хочется прослыть проходимцем?
– Вот что поистине примечательно, – возразил мой добрый учитель, – при карточной игре или при игре в кости зазорным почитается как раз то, что рекомендовано в ратном деле, в политике и коммерции, где человек, исправляя превратности фортуны, приписывает это своей чести. Это не значит, что я позволяю себе в карточной игре отступить хоть на йоту от требований чести. Слава тебе господи, я весьма точен в счете, и вам, сударь, пригрезилось, что я приписал себе несуществующие очки. Но будь это даже так, я разрешу себе сослаться на пример присноблаженного епископа Женевского, который не считал грехом плутовать в карты. Однако ж не могу не заметить, что люди более склонны к щепетильности в карточных играх, нежели в делах первостепенной важности, и со всем тщанием соблюдают честность при игре в триктрак, где и соблюдать-то ее не составляет особого труда, но отнюдь не блюдут ее во время боя или при подписании мирных договоров, ибо там она показалась бы неуместна! Элиан, написавший по-гречески книгу о военной хитрости, показывает, в каком почете у великих полководцев разного рода уловки.
– Аббат, – возразил г-н д'Анктиль, – я не читал вашего Элиана, да и читать не намерен. Но я сам воевал, как и подобает каждому доброму дворянину. Я прослужил королю целых полтора года. Нет более благородного занятия на свете. Я сейчас вам расскажу, к чему оно в сущности сводится. С легкой душой поверяю вам эту тайну, ибо услышать ее здесь могут лишь вы, эти бутыли, вон тот господин, которого я убью на заре, да вон та девица, что стягивает с себя платье.
– Да, стягиваю, – отозвалась Катрина, – и останусь в одной рубашке, потому что здесь уж очень жарко.
– Ну так вот! – продолжал господин д'Анктиль. – Что бы ни твердили ваши газеты, воевать – значит воровать кур и свиней у поселян. Солдаты во время походов только этим и занимаются.
– Вы совершенно правы, – подхватил добрый мой наставник, – в Галлии некогда сложили поговорку: нет солдату подруги слаже, чем кражи. Но молю вас, не убивайте Жака Турнеброша, моего воспитанника.
– Аббат, – возразил г-н д'Анктиль, – этого требует дворянская честь.
– Уф! – вздохнула Катрина, расправляя на груди кружевные оборки рубашечки, – так куда легче.
– Сударь, – продолжал мой добрый наставник. – Жак Турнеброш весьма полезен мне в предпринятых мною трудах по переводу Зосимы Панополитанского. Я был бы бесконечно вам обязан, если б вы отложили ваше намерение драться с ним до той поры, когда сей великий труд придет благополучно к завершению.
– Плевать мне на вашего Зосиму, – отрезал г-н д'Анктиль. – Плевать мне на него, слышите, аббат. Плевать мне на него с высокого дерева.
И он запел:
Чтоб наловчился ездок молодой
И приучился к езде верховой,
Дай ему милку в награду!
Случай терять не надо.
Какой еще там Зосима?
– Зосима, сударь, – ответил аббат, – Зосима Панополитанский был ученый грек, процветавший в Александрии в третьем веке по рождестве Христовом и писавший трактаты о магии и об алхимии.
– А мне-то что до этого? – возразил г-н д'Анктиль. – И зачем вы его переводите?
Куйте железо, пока горячо,
И одалиску целуйте еще, —
Евнухи нам не преграда!
Случай терять не надо.
– Сударь, – промолвил мой добрый наставник, – признаюсь вам, что существенной пользы мой труд не принесет и не повлияет на ход мироздания. Но, комментируя и разбирая трактат, каковой вышеупомянутый грек посвятил своей сестре Теосебии…
Прервав речь доброго моего наставника, Катрина затянула пронзительным голосом:
Пусть я завистников всех обозлю,
Мужа пожаловать в графы велю —
Мужу-писцу я не рада.
Случай терять не надо.
– … я вношу свою лепту, – продолжал аббат, – в сокровищницу знаний, собранную учеными мужами, и кладу свой камень в монумент подлинной истории, ибо история есть свод максим и мнений в большей мере, нежели летопись войн и мирных трактатов. Ведь человека облагораживает…
Катрина не унималась:
Будет весь город о нас говорить,
В песенках станут над нами трунить,
Плюнем на глупое стадо.
Случай терять не надо.
А добрый мой наставник тем временем продолжал:
– …мысль, сударь. И с этой точки зрения нам не безразлично знать, как представлял себе этот египтянин природу металлов и свойства материи.
Аббат Жером Куаньяр опрокинул чару вина под звонкое пенье Катрины:
Как бы там ни был наш сан заслужен —
Шпагою или посредством ножен,
В титуле графском услада.
Случай терять не надо.
– Аббат, – сказал г-н д'Анктиль, – вы не пьете и к тому же мелете чепуху. Мне самому довелось в Италии во время войны за наследство служить под началом бригадира, который переводил Полибия. Другого такого дурака свет не видывал. К чему переводить Зосиму?
– Если угодно знать всю правду, – ответил мой добрый наставник, – я черпаю в этом занятии некую чувственную усладу.
– В час добрый! – воскликнул г-н д'Анктиль, – но в чем тогда может помочь вам господин Турнеброш, который в эту минуту ласкает мою любовницу?
– Знанием греческого языка, – отвечал добрый мой учитель, – каковым он обязан мне.
Господин д'Анктиль повернулся в мою сторону.
– Как, сударь, – сказал он, – вы знаете греческий? Стало быть, вы не дворянин?
– Сударь, – ответил я, – мой батюшка знаменосец цеха парижских харчевников.
– Итак, мне не удастся вас убить, – вздохнул он, – приношу свои извинения. Но, аббат, вы ничего не пьете. Это обман. А я-то полагал, что вы не дурак выпить, и уж подумывал