подробностью.
И все чаще мы, оставляя как бы за скобками
и беду, и боль, и мучения все, и тяготы,
вспоминаем уже не лес, побитый осколками,
а какие там летом сладкие были ягоды.
Вспоминается спирт и брага, пирушка давняя,
а не степь, где тебя бураны валили зимние,
и не бинт в крови, и не коечка госпитальная,
а та нянечка над тобою – глазищи синие.
Вспоминаются губы, руки и плечи хрупкие,
и приходит на память всякая мелочь разная.
И бредут по земле ничейной ромашки крупные,
и пылает на минном поле клубника красная.
3
Небо памяти, идиллический луг с ромашками,
над которым сияет солнце и птица кружится,
но от первого же движенья неосторожного
сразу вдребезги разлетается все и рушится.
И навзрыд,
раздирая душу,
клокочут заново
те взрывные воспоминанья, почти забытые.
И в глазах потемневших дымное дышит зарево,
и по ровному белому полю идут убитые.
Прикипают к ледовой корке ладони потные.
Под руками перегревается сталь каленая…
И стоят на столе стаканы, до края полные,
и течет по щеке небритой слеза соленая.
Ожидание Катерины
Осенняя роща, едва запотевший янтарь,
и реки, и броды.
Пора опадающих листьев, высокий алтарь
притихшей природы.
Пора опадающих листьев, ты что мне сулишь?
Живу ожиданием встречи.
А все, что меня окружает, – всего только лишь
кануны ее и предтечи.
Чего ожидаю? Зачем так опасно спешу
все метить особою метой?
Живу ожиданьем, одним только им и дышу,
как рощею этой.
Осенняя роща, о мой календарь отрывной,
мой воздух янтарный,
где каждый березовый лист шелестит надо
мной,
как лист календарный.
О мой календарь, упаси и помилуй меня,
приблизь эти числа!
Иначе все дни и все числа без этого дня
лишаются смысла.
Живу ожиданьем, помилуй меня, календарь, —
живу ожиданием встречи.
…Осенняя роща, природы священный алтарь,
и теплятся свечи.
«Падают листья осеннего сада…»
Падают листья осеннего сада,
в землю ложится зерно.
Что преходяще, а что остается —
знать никому не дано.
Беглый мазок на холсте безымянном,
вязи старинной строка.
Что остается, а что преходяще —
тайна сия велика.
Пламя погаснет и высохнет русло,
наземь падут дерева.
Эта простая и мудрая тайна
вечно пребудет жива.
Так отчего так победно и громко
где-то над талой водой —
все остается! все остается! —
голос поет молодой?
И отчего так легко и звеняще
в гуще сплетенных ветвей —
непреходяще! непреходяще! —
юный твердит соловей?
«Так дни неслись, так быстро время мчалось…»
Так дни неслись, так быстро время мчалось,
что нам не удавалось наблюдать,
как листья блекли,
и не замечалось,
как успевали листья облетать,
как вновь они раскрыться успевали,
и, с дождиком сойдясь накоротке,
цвела сирень, и сливы поспевали,
и дыни золотились на лотке,
и небо постепенно прояснялось,
и как-то утром, выглянув в окно,
спохватывались вдруг,
и выяснялось,
что снег лежит на улице давно,
что и́скрится за ближней подворотней,
как елочные хрупкие шары,
не прошлогодний снег,
а новогодний,
в накрапах мандаринной кожуры,
и дети уже возятся с санями,
и не вчера ли выстроенный дом
весь заселен и светится огнями…
Но все это заметилось потом,
когда у нас вовсю сверкала елка,
и мы,
почти совсем уже без сил,
сидели за столом,
и кто-то долго
за тостом новый тост произносил
и говорил,
что можно жить без боли,
и есть к тому достойные пути,
чтоб день начать —
как будто выйти в поле,
и жизнь прожить —
как поле перейти.
Ворон
Никогда!
Он в ночи крадется вором,
отощавший черный ворон.
И ни звука. Ни огня.
Ворон, порохом пропахший,
ворон, без вести пропавший,
что он хочет от меня?
Он кружил над нашей ротой,
над моей убитой ротой
он вершил кровавый пир.
На глаза друзей садился,
на их мертвые садился,
кровь неспекшуюся пил…
Слышу, в окна постучались.
Вот и снова повстречались.
Снова рядом. Он и я.
Он не свел со мною счеты.
У него свои расчеты
и стратегия своя.
Он надеется на стронций,
ставку делает на стронций,
что меня отправит в ад.
Далеко он чует дивный
запах радиоактивный,
предвещающий распад.
Он меня пугает: – Сгинешь!
Руки мертвые раскинешь
там, у бездны на краю.
То-то праздник соберу я,
то-то я спою, пируя,
песню старую свою…
Мне противны эти враки.
Старый ворон в черном фраке,
знаю я тебя давно.
Мне смешны твои мотивы,
потому что перспективы
тебе, ворон, не дано.
Это ты, мой недруг, сгинешь,
крылья черные раскинешь,
в бездну канешь без следа.
Я же пасть могу подбитым,
даже пасть могу убитым,
но погибнуть – никогда.
«Как бьют часы! Со счета можно сбиться…»