Хозяин ломбарда, привлеченный звуками, свидетельствующими о посетителе, вышел из подсобного помещения в задней части и, пока шел вдоль прилавка к тому месту, где стоял Таунсенд, бросил на него острый, оценивающий взгляд, свойственный людям его профессии.
–Ну? – буркнул он.
Таунсенд передал ему портсигар в раскрытом виде через окошко в проволочной сетке, разделявшей их.
Хозяин не предпринял никаких попыток проверить предмет, взвесить или как-то еще внимательно изучить. Таунсенд должен был это заметить, но по какой-то причине не заметил. Он еще ни разу в жизни ничего не сдавал в ломбард.
А потом прозвучали слова, подобные взрыву.
–Опять вы с этой штукой? – произнес хозяин усталым, небрежным тоном.
Таунсенд такого не ожидал. Он был застигнут врасплох, он проявил невнимательность. Как будто прямо перед лицом бахнула магниевая вспышка. Не успеешь вздрогнуть, а все уже закончилось. Он моргнул, когда до него дошел смысл сказанного, затем слегка побледнел и крепче ухватился за край прилавка. Это «опять». «Опять». Он испытал то внезапное, странное, мерцающее ощущение, которое возникает, когда находишься в совершенно темной комнате и дверь начинает слегка приоткрываться, впуская робкие лучи пробивающегося света.
Выходит, он уже бывал здесь с таким же делом раньше.
Голос слегка дрожал, как бы он ни старался его успокоить. Он приложил усилия, чтобы его поведение можно было принять за забывчивость, не более того.
–О, так это то самое место, куда я приносил его раньше? Для меня все ломбарды на одно лицо. – Таунсенд надеялся, что для его визави это прозвучало не так неубедительно, как для него самого.
Хозяин презрительно фыркнул.
–Да я эту штуковину уже изучил во всех подробностях. Вы уже трижды сюда заявлялись, верно? – Тем временем он держал портсигар на расстоянии вытянутой руки, словно собираясь его вернуть. Затем, после несообразной паузы, последовало его предложение: – Ладно, даю четыре доллара.
Таунсенд увидел лазейку и отчаянно ухватился за нее.
–Раньше вы говорили мне совсем другое.
Хозяин тут же профессионально возмутился.
–Вы что это, торговаться надумали? Четыре доллара – все, чего стоит эта вещь. Почему я должен платить вам в этот раз больше, чем в прошлый? Сейчас он для меня не более ценен, чем был тогда!
Голос Таунсенда звучал напряженно.
–Вы сохраняете корешки билетов, или как вы их там называете, после того как товар был выкуплен? Я имею в виду ту часть, на которой клиент пишет свое имя и адрес и которую вы храните до тех пор, пока заем не будет выплачен?
–Конечно. Вы хотите, чтобы я проверил? А зачем? Я знаю этот портсигар по узору. Я уже проверял его при вас раньше. Посмотрите-ка сюда. – Он показал маленькую отметину, оставленную каплей кислоты. Таунсенд думал, что это потертость. – Вы подняли большой шум, помните? Вы пытались мне сказать, что в нем четырнадцать каратов. Серебро, позолота. Четыре доллара.
Таунсенд уже почти униженно умолял.
–Ну, просто чтобы убедить меня, просто чтобы все проверить. Давайте посмотрите, сможете ли раскопать записи. Я лишь хочу увидеть своими глазами.
–Вы хотите сказать, что я не разбираюсь в собственном деле? Уж я-то знаю толк в мерах безопасности. – Хозяин ломбарда был безумно заинтересован вопросом о сумме, о которой шла речь. – Когда вы в последний раз были здесь с этим?
Фрэнк вернулся к Вирджинии десятого мая. Он рискнул и с запинкой проговорил:
–В апреле этого года. Посмотрите в своей бухгалтерской книге, вы должны были это записать.
Хозяин снова зашел в подсобку, включил свет. Ожидание было долгим. Для Таунсенда – мучительным. Он прислонился к стойке так, что ее край врезался ему в живот, как будто физическая боль притупляла прочие страдания.
–Восемнадцатого апреля, – внезапно донесся из подсобки голос хозяина. – Портсигар с серебряной позолотой. Черная эмаль, серебряные полоски. Номер билета… бла-бла-бла… четыре доллара. Я был прав?
–Принесите аннулированную расписку, я хочу увидеть аннулированную расписку, – крикнул Таунсенд. В его голосе звучала отчаянная настойчивость.
Хозяин ломбарда вернулся с продолговатой шершавой картонкой и с любопытством посмотрел на него.
–Вот. Может, теперь вы скажете мне, что я ошибаюсь. Это ваша подпись или нет?
Таунсенд склонил голову набок, подстраиваясь под угол, под которым хозяин ломбарда держал корешок, в поисках надписи на печатном бланке. Почерк был неузнаваем, но этого следовало ожидать. Если невозможно передать память, то и ничто другое не передается.
Его звали Джордж Уильямс, и он с первого взгляда понял, что это фальшивое имя. Что-то в нем было слишком несерьезным, слишком банальным. Не то чтобы не существовало людей по имени Джордж Уильямс, но он им не был. На ленте его шляпы значились инициалы «Д. Н.». Адрес был записан как Монмут-стрит, 705. Тоже вымысел, как имя? Хотелось верить, что нет.
–Ну и что с портсигаром? Вы хотите сдать его или нет? – резко крикнул вслед хозяин, когда Фрэнк направился к двери.
–Вернусь позже, – сказал он и с такой силой распахнул створки, что они, должно быть, еще несколько минут хлопали, аккомпанируя его удаляющимся шагам.
Он поспешил по Монмут-стрит в сторону семисотых цифр. 700. Уже совсем скоро. Один из тех домов прямо впереди.
Он резко остановился, сделал еще несколько неуверенных шагов, словно по инерции, а затем остановился окончательно. Никакого 705-го не было. Тот, что был до него, был 703-м. Следующий – номер 707. Это оказалась общественная баня.
Дверь захлопнулась. В комнате снова стало темно.
9
Три доллара и семьдесят центов спустя, около пяти часов пополудни, Фрэнк следовал знакомым маршрутом, когда толпа на Тиллари-стрит внезапно поредела. Он больше не считал время по дням и часам, а по монеткам, которые определяли цель. Осталось тридцать центов до нового погружения в нищету, и ему больше нечего было заложить. Он мог протянуть еще сутки, даже со своими скромными запросами.
Он был на середине пути, на перекрестке с Уотт-Джордан-стрит, когда обычная послеобеденная давка на тротуаре начала перетекать из-за угла на Уотт-стрит. За минуту или две до этого оттуда доносился резкий звон пожарных колоколов, а после того, как толпа пришла в движение, к нему добавилась периодически завывающая сирена. Малолетки первыми устроили переполох, заметавшись с радостными воплями у прохожих под ногами. За ними потянулись старшие – кто бодрым шагом, кто ковыляя. Весть о пожаре распространялась, словно паника, но для этого района он представлял собой радостное событие, средство самовыражения, почти публичное мероприятие. Внезапно все население массово