Он выпустил из рук скомканную кипу бумаг и начал поддевать одну из покореженных половиц, орудуя зазубренной крышкой от консервной банки вместо рычага.
Потребность в пище привела Фрэнка обратно в хижину, когда уже стемнело. Весь день он бродил снаружи, прятался среди деревьев, словно превратившись в дикого зверя, утратив крышу над головой. Он хотел избежать возможной внезапной вылазки, которую мог повлечь за собой донос Альмы. Он намеревался переночевать под открытым небом. Ночь была ясной и теплой, и это не причинило бы ему вреда. Он мог бы взять одно из одеял, которыми его снабдила Рут, и завернуться; в конце концов, не было бы такой уж большой разницы между голой землей и полом хижины. Но сначала нужно было наполнить желудок чем-нибудь, пусть даже холодным.
Еще ни один отважный индеец не подкрадывался к одинокой хижине посреди поляны так тихо. Таунсенд подобрался с тыла. Надолго застыл, притаившись за стволом дерева, напрягая слух. Если кто-то и был внутри, он вряд ли мог сидеть в тишине. Наконец-то успокоившись, Таунсенд приблизился к задней стене, завернул за угол и прошмыгнул вдоль боковой стены к фасаду, из осторожности пригибаясь как можно сильнее, чтобы даже в сумерках его силуэт не выделялся. Достигнув самого дальнего угла, он опять замер и прислушался. Грунтовая тропа перед ним была безлюдна. Сам домик пустовал.
Таунсенд снова двинулся вперед и преодолел небольшое расстояние, остававшееся до двери. Она была чуть приоткрыта вовнутрь, а ведь он оставил ее закрытой. На миг это его обеспокоило – впрочем, возможно, все из-за ветра.
Он увидел белый квадратик, прикрепленный в верхней части двери, изнутри. Даже в темноте сумел разглядеть, что там что-то написано. Снял его. Бумагу прикрепили согнутой булавкой или кусочком проволоки, которая поддалась без труда.
Он сперва запер дверь, потом зажег спичку и аккуратно прикрыл источник света полой пиджака, чтобы тот не слишком рассеивался. Поднес записку к огоньку. Бумага порозовела, строчки приобрели четкость:
Дэн! Я узнала кое-что ужасно важное. Тебе придется посмотреть на это собственными глазами. Приходи в особняк в девять. Я не стану запирать дверь, и ты сможешь войти. Их не будет, они уедут в город, так что не волнуйся.
Рут
Фрэнк изучал короткий текст внимательно, дольше, чем того требовал его простой смысл.
У него был только один образец ее почерка – записка, которую она оставила тем утром на Тиллари-стрит. Он проверил, сохранился ли тот листочек. Да, сохранился – лежал, забытый, в заднем кармане брюк, облепленный шерстяными катышками. Забавно, что он сохранил эту бумажку до сих пор. А может, и не забавно. Удачно. Чертовски удачно, что он не выбросил записку.
Он держал их одной рукой, сжимая большим и указательным пальцми, как веер. Затем чиркнул новой спичкой, поднес огонек.
Спичка погасла. Фрэнк сунул два листочка в карман. Нужно было кое-что успеть перед встречей, назначенной на девять часов.
21
Взошел размытый диск луны, заливая особняк платиново-серым бледным светом.
Таунсенд вышел из-под деревьев и некоторое время стоял неподвижно, окидывая место взглядом. Не столько наблюдал, не появится ли кто-нибудь – он знал, что на это не стоит тратить время, – сколько обдумывал происходящее. Пойти туда означало все закончить. Он не мог ошибиться больше одного раза. Все решится прямо сейчас, и второго шанса не будет.
Так или иначе, приближался финал. Та самая ночь. То самое время. То самое место.
Его мысли немного напоминали мысли человека, который должен был вот-вот войти в камеру смертников. Он подумал о тряпичной куколке с обворожительным личиком, Вирджинии. Он подумал о Рут, возлюбленной Дэна Ниринга. Он подумал о странной истории, которую пережил, – о своей собственной истории. О первых безмятежных двадцати пяти годах. О потерянных трех годах, которые он до сих пор не в силах узреть как следует, даже глазами Рут. Которые ему ни за что не восстановить до конца. Унылая жизнь в бегах, возникшая из смешения того и другого. И эта ночь – что-то либо закончится, либо начнется. Это будет его четвертая жизнь. Четыре жизни за тридцать лет. Что бы ни случилось, он уже никогда не будет таким, как все остальные люди.
Она, эта новая жизнь, ждала его на темной лужайке. Со всех сторон мрак, ни единого огонька. И никаких признаков того, что кто-то где-то притаился.
Девять часов вечера.
Фрэнк пересек лужайку, стремясь не опоздать на встречу. Короткая трава шуршала у него под ногами, а следом струилась трепещущая черная тень, словно быстротечная вода, потому что он шел навстречу луне.
Он поднялся по двум низким каменным ступеням, миг спустя был у двери, казавшейся неприступной. Его перекошенная тень на фоне этой самой двери казалась человечком, вырезанным из лакмусовой бумаги. Портал в прошлое и в будущее.
Ручка оказалась холодной и неприятно скользкой, когда он коснулся ее пальцами. «Вот и все», – промелькнула мысль. Пряжка ремня, следуя за животом, втянувшимся от напряженного вдоха, вжалась в тело. Он шевельнул запястьем, дверь поддалась. Как и было сказано в записке, ее не заперли на щеколду в ожидании гостя.
Фрэнк закрыл ее за собой сам. Темнота внутри была густой и осязаемой, как будто он угодил в облако черного пуха. У него разве что не защекотало в ноздрях. Он потянулся влево, нащупал электрический выключатель, нажал на него. Ничего не произошло. Наверное, лампочка перегорела. Или ее выкрутили.
В темноте по коридору прокатилось эхо бесплодных щелчков, и тишина усиливала их до такой степени, что они стали похожи на катящиеся по полу шары. Он бы не удивился, услышав в другом конце грохот падающих кеглей.
Он осторожно двинулся вперед, водя перед собой полусогнутой рукой, чтобы защититься от столкновения. Еще более глубокая тьма, сгустившаяся в той, что и так его окружала, возникла где-то сбоку и заставила волосы на затылке на миг встать дыбом, но это всего лишь его отражение промелькнуло в невидимом зеркале. Оно остановилось, безупречно вторя собственным движениям Фрэнка. Он вспомнил предыдущий ночной визит: да, как раз в той стороне и висела одна из этих штук.
Фрэнк продолжил путь, тень в зеркале потянулась следом. Он остановился у подножия лестницы, издал короткий вопросительный свист. Две ноты, одна восходящая, другая нисходящая. Такое часто можно услышать на улице. Смысл простой: «Эй, наверху! Где ты?»
Он свистнул еще раз, и со второго раза добился результата. На втором этаже послышались осторожные шаги. Весьма