Боль мне к лицу.
“Ты такая красивая с этими синяками, о которых знаю только я”.
Наверное, мой муж единственный человек, способный делать комплимент на грани боли. Эту боль вынести невозможно. С ней можно только смириться, вновь и вновь проживать все аспекты её существования.
К Моим родителям мы ездим раз в неделю, и это своеобразный ритуал. Он призван для того, чтобы показать отцу, что всё было не зря. И что на самом деле я безумно счастлива. И да, меня совершенно никто не обижает.
Мой муж Во мне души не чает.
Так и есть.
На самом деле, он и правда одержим мною. И этот факт заставляет меня захлёбываться в бесконечной боли. Он касается моей руки, крепко сжимает своей ладонью, и тянет губам. Это резкое движение заставляет дрогнуть.
Я сдавленно дышу, принимаю все эти безумные ласки, от которых волоски на теле встают дыбом.
Ощущаю шершавые губы, проезжающиеся стекловатой по коже.
Мы садимся в машину, и теперь остаёмся вдвоём. Сегодня он за рулём. Такое бывает не часто, но это своеобразный плюс. Потому что он не сможет меня касаться.
Мой муж помешан на собственной безопасности, а отвлекаться во время езды-это не то чтобы Очень безопасно.
Я сажусь на пассажирское сиденье и вся сжимаюсь. В его присутствии мне даже дышать сложно. Этот животный ужас настолько глубоко во мне сидит, и настолько сильно скручивает внутренности, что я ни на минуту не могу расслабиться.
Всегда в ожидании самого плохого. И это самое плохое, как показывает практика, случается в самые неожиданные моменты…
Когда мы приезжаем, нас встречают улыбчивые родители.
Это театр абсурда!!
— Яночка, солнышко, Ты так прекрасно выглядишь, — мама бережно обхватывает мои руки и прижимает к лицу. Я рада ее видеть, целую в ответ, но выходит как-то скомкано. Нет, играть красиво я могу, но, вероятно, на сегодня мой лимит исчерпан.
Отец выходит следом. Его тяжёлая походка лишнее напоминание, почему мы все сегодня собрались.
Он обнимает меня и целует в щеку. Но в ответ я не чувствую все тех же теплых чувств.
Во мне что-то медленно умирает.
— Пап.
— Доча, я так рад, заходите.
Следом он даёт руку моему мужу, который перекидывается с ним парой слов, и вновь сковывает мою руку в стальные оковы.
Их невозможно сорвать.
— Как самочувствие, пап?
— Все Хорошо, милая, ты не волнуйся за меня, — натянуто улыбается, смотрит на меня взглядом, не выражающим ровным счетом ничего.
— Вы как?
— Нормально, пап, — снова улыбаюсь, и стараюсь смотреть куда угодно, но только не на причину моей никчёмной жизни.
Если отец и думает о моей неудачной семейной жизни, то явно не сейчас. И может даже не каждый день.
Я за тебя и не волнуюсь, пап. Потому что сейчас я волнуюсь только за себя.
— Ты бледненькая сегодня, хорошо себя чувствуешь?
Просто прекрасно. Краше кладут в гроб.
Взгляд бегло мажет по мужу. Он наигранно улыбается, а я согласно киваю.
Как будто может быть другой исход?
ГЛАВА 10
ЛЕША
Груша перед глазами превращается в предмет ненависти. Я наношу удары точечно и вижу перед собой ублюдка Верховцева. Мразину, которая вызывает острое желание убивать.
Снова и снова разношу грушу мощными ударами, от которых грудина вибрирует. У меня есть множество поводов ненавидеть его.
Множество, мать вашу, поводов.
Но сейчас меня кроет от другого.
Она не пришла на тренировку, она не отвечает на сообщения и вообще не появляется в сети.
Растворилась в пространстве. Ты исчезла, потому что я передавил или потому что нахамил? Или ты просто боишься? Меня боишься, Яна? Почему ты, блин, не отвечаешь мне. В сеть зайди!
И что делать? Ворваться к ней в дом и требовать чего-то?
Пошлет нафиг и будет права, наверное. Ровно два дня у меня нет с ней никакой связи. Абсолютно.
Я дважды подъезжал к их загородному дому там, чтобы не попасть в поле зрения охраны.
И сидел там в засаде, ожидая, что она непременно будет выезжать.
Но нет. Ничего.
Пошел третий день, а во мне нет никакого терпения и нервных клеток. Вместо них выжженное поле ненависти и нетерпения.
Если она меня избегает, то почему из дома не выходит?
Так ли боится, в самом деле?
Охамев вкрай, решаюсь на нечто нехарактерное для себя. И пофиг, если честно.
Сдираю с рук перчатки и тут же бросаю на мат.
— Давыдов, в октагон!
— Борисыч, не сегодня. Я паллиативно потренил.
— Не понял! В октагон быстро, в спарринг.
Борисыч — это мой тренер, который зверь. Для него не существует никаких поблажек, не бывает причин “ЗАБОЛЕЛ”, есть причина “УМЕР”, но и так все равно обязан явиться. Если не хочешь, чтобы он пришел за тобой сам и принудил явиться.
В общем, этот мужик знает свое дело, и я попал к нему с большим трудом. В прошлом он чемпион, а сейчас — тренер сборной.
Берут не каждого и даже знакомства не помогут. Я пришел сюда сам и показал, что умею. Он меня молча принял, поставив ряд условий.
Выпивка и дурь — это черный лист навсегда. Эти правила я принял и работаю как проклятый.
А еще было послушание. С этим сложнее, например, как сейчас, потому что если я выйду в октагон, я убью соперника. Это финиш.
— Борисыч, не сегодня, — рычу нетерпеливо.
Он срывается с места и топает ко мне, разъяренно раздувая ноздри. Сейчас отхвачу, но я по себе чувствую. Прямо сейчас не могу. Меня клинит.
— Давыдов, сейчас в октагон полетишь с полпинка! Если ты мастера спорта получил, это не значит, что пьедестал под тобой не зашатается. Тренировки пять раз в неделю никто не отменял! И такие, как скажу я, а не такие, как захочешь ты. Что не ясно, блин? — орет благим матом, потому что имеет право. Нормально общаться он никогда не умел, но зато благодаря ему я сразу понял, как стать лучшим.
И общаться для этого необязательно.
— У меня сегодня нестабильная нервная система. Ты сам говорил, что с ней в октагон нельзя, — волком смотрю на тренера, а он на меня с прищуром, хватает за плечо и оттаскивает в сторону. У него лапа медведя.
За глаза все и зовут его именно так.
Медведь.
— Какого черта? Причина?
— Личная.
Борисыч хмурится, отчего темные густые брови сходятся на переносице, кстати, перебитой в хлам. Он один сплошной шрам.
Грудина трещит по швам, когда в