И вот я в гостях у Давыдовых и изображаю полнейшее семейное счастье, в которое не поверит только абсолютный дурак. Ведь я актриса на миллион долларов.
А потому, когда мы встречаемся взглядом с Давыдовым-младшим, я мгновенно перевожу внимание куда-то в сторону.
Боже. Он и правда жарит шашлык, одет так легко, что я в любой другой момент непременно обеспокоилась бы таким видом.
Батник, бейсболка и спортивные штаны. Наверное, ничего другого он не признает. При виде меня плотоядно улыбнулся, подтянулся в плечах.
Меня обдает кипятком. Неосознанно сжимаю руку мужа и чувствую, как он поворачивается ко мне с приторно-сладкой улыбкой на лице.
Я чувствую его реакции и реакции парня.
С одной стороны меня обжигает огнем, с другой покрывает арктическим холодом.
Они о чем-то говорят, но вижу я только наглый взгляд Давыдова-младшего.
Все остальное сливается в какофонию звуков, в одно сплошное полотно.
— Яночка, пойдем посмотришь фронт работ…
И мы уходим с женой Давыдова-старшего. Когда петля на шее освобождает меня, и я могу сделать первый вдох, почти полной грудью, мне становится спокойнее.
— Вы уже выбрали цветовую гамму, в которой хотите видеть дом?
— Яночка, я на тебя полагаюсь целиком и полностью. Из пожеланий. Я хочу одну из твоих картин повесить в коридоре. Что-то из натюрмортов, — Арианна привычно улыбается мне и поглаживает мою руку.
Мужу кто-то звонит, и он отходит к лестнице, принимая вызов и тихо-тихо отвечая собеседнику. Улыбка становится совершенно другой, полярной. Был бы мне он важен как мужчина и как муж, то я бы непременно ревновала, но в тайне я радуюсь. Если это любовница, она очень долгое время берет удар на себя, освобождая меня от очередного ярма, которой сдавит шею и превратит меня в ходячий труп.
Мы остаемся вдвоем с Арианной, и как-то неожиданно я начинаю чувствовать совершенно другой набор эмоций.
— Я сейчас не пишу. Совсем. Может что-то старых работ вам бы понравилось?
— Вдохновения нет? — понимающе кивает мне женщина, печально вздыхая.
Эти сочувственные взгляды мне чертовски знакомы.
— Можно и так сказать.
— Я бы хотела глянуть, если можно. После той выставки ничего не воспринимаю, Яночка. И я очень надеюсь, что ты вернешься к творчеству.
Я вернусь к творчеству лишь тогда, когда стану вдовой.
Мы проходимся по дому с первого этажа по третий. Они решили менять все слишком кардинально, а для этого еще и планируют переезжать. Масштабный ремонт и полная смена обстановки. Не очень понимаю зачем, ведь их ремонту максимум лет пять, и тут даже не видно уровень износа. Нет его, по правде говоря.
— Вот здесь я бы хотела место под цветы как-то обустроить, — указывает на огромное панорамное окно, в которое упираешься, если пройти вдоль коридора. По левую и правые стороны комнаты. И только на одной висит знак “Вход посторонним воспрещен”. Сразу понятно, кому она принадлежит.
Сердце мимо воли екает, но я стараюсь отгонять наваждение.
— Я поняла вас, реализуемо.
— По комнатам, референсы для нашей спальни я скину тебе, а вот Лешку бы спросить, что он там хочет. Ты загляни, посмотри, что там. Я иногда ругаюсь с ним, что так нельзя, а он только отмахивается. В последнее время с ним сладить никак не удается. Он как с цепи… ой, ну в общем семейные у нас дела, ты извини, что загрузила.
— Да нет, неловко как-то, может пусть сам покажет.
— Яна! Сам покажет, не смеши. Он сказал, что если однажды я снесу все его в комнате в ноль, ему будет плевать, главное, чтобы было где спать. Ну ты и сама посмотри, — она подходит к двери с вывеской, явно намекающей, что входить сюда нельзя, и переводит на меня недовольный взгляд. Я не вхожу в комнату, но встаю на пороге. В то время, как Арианна все же нарушает личное пространство сына.
— Ты только посмотри! Ни шкафа, ни полочки. Матрас на полу! Груша висит, как будто мы в спортивном зале, окно без занавесок, какие-то убогие роллеты, которые он сам установил.
Белые стены, пустой пол. Тут все максимально минималистично. Кровать по-армейски просто заправлена, никаких подушек аля для якобы дизайна. Одна подушка плоской формы. В воздухе уловимы запахи цитруса и мяты.
А затем я делаю маленький шажок, переступая порог, и застреваю, ведь мой взгляд упирается в картину, которую я написала много лет назад. Так давно, что и не помнила ее уже. Застываю с раскрытым ртом, и по моей реакции, Арианна понимает, что именно повергло меня в шок.
— Единственная радость в этом бомжатнике, прости Господи!
Мурашки по телу скачут табуном, и я прижимаюсь спиной к дверному проему, в легкой панике рассматривая свою работу.
Почему… почему он ее тут установил? Сердце заходится в бешеном ритме. Я прижимаю руку к груди и стараюсь не подать виду, что меня это цепляет.
— Арианна! Телефон разрывается, — слышится голос Давыдова-старшего, и женщина неловко улыбается, берет меня за руку и коротко шепчет:
— Яночка, я на минутку!!!
Давыдова убегает, а я остаюсь в комнате, где стоит мучительно приятный запах мужчины. Именно так. Ноги почему-то ведут меня ближе к груше, от неё я двигаюсь к картине, затем к окну, а дальше останавливаюсь посреди комнаты, ещё раз сканирую пространство: здесь по большей части царит пустота. И только картина, груша и матрас на полу сигнализирует о том, что здесь кто-то живёт.
Едва двигающимися пальцами касаюсь своих волос и прикрываю глаза. Поворачиваюсь к окну и бездумно смотрю на красивый и ухоженный сад.
Взгляд косит на картину.
Снова в окно.
Снова на картину.
И в окно.
Так много вопросов вертится в голове. Но все отлетают от черепной коробки.
И волнение вдруг стучит в висках пульсацией.
Запах заполняет меня до краев. Я закрываю глаза и чувствую, как бушующее море превращается в штиль.
Дверь за спиной хлопает, и я резко оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Лешей. Он не улыбается, не хмурится, просто его лицо переполнено серьезностью. Руки складывает перед собой и расправляет и без того широкие плечи. В комнате моментально становится нечем дышать.
Он как будто бы заполняет собой пространство. Пальцами касаюсь холодного стекла, плотно прижимаясь к раме.
Смотрит на меня Давыдов исподлобья, заставляя испытывать легкую волну паники.
Первый шаг отдается внутри меня бешеным стуком сердца.
Второй — капелькой пота, стекающей по виску.
Третий — пересохшим горлом.
— Ты не пришла на тренировку, Яна, — губы растягиваются в прямую