К тому же в ближайшее время мне предстояло торчать на Шпицбергене. Сейчас она играла в Бургтеатре Гретхен в гётевском «Фаусте», и постановка шла до осени, так что, возможно, я увижу ее только после этого.
— Не знаю… — Я невольно усмехнулся.
Хансен поднял глаза.
— Что?
— В брачную ночь она сказала мне, что «Кати Бергер» звучит глупо.
— «Александр Бергер» звучит еще глупее. — Хансен ухмыльнулся. — Ты понимаешь, о чем я…
— Понимаю. В общем, она настояла, чтобы отныне ее называли Катариной Бергер.
— В этом есть стиль. — Хансен кивнул. — А как твоя помпа? — Он ударил себя кулаком в могучую грудь.
Я пожал плечами.
— Мне велено беречься, вот и все. Никаких спусков в ствол; вам придется и дальше исследовать его без меня.
Я умолк. Хансен тоже молчал.
— Как Марит? — спросил я. — Ее последние письма были совсем короткими, а потом она и вовсе перестала писать.
Хансен проворчал:
— Дел у нее по горло, но держится хорошо. Стройку станции и рабочих она держит в кулаке. — Он скривил рот. — Ты попробуй найди женщину, которая сумеет здесь, среди такой оравы мужиков, за себя постоять. Прем как-то попробовал с ней…
— Попробовал?
— Ну, сам понимаешь… ночью. Но она поставила ему такой знатный фонарь, что все еще несколько недель любовались. — Он громко расхохотался. — С тех пор он держится от нее подальше, а на станции царят тишь да благодать.
— Слава богу, — с облегчением пробормотал я. — Главное, чтобы не было раздоров и чтобы мы продолжали продвигаться в стволе.
Я посмотрел на Хансена, но он молчал.
— Марит тоже спускается в ствол?
Хансен покачал головой.
— У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Я рад, что она наверху за всем присматривает.
До сих пор китобой не сказал ни слова о нынешней глубине шахты, а я еще не успел поговорить ни с Премом, ни с кем-нибудь из землепроходцев. Да я даже толком не знал, кто сейчас работает на станции.
Поскольку Хансен не реагировал на мои попытки что-нибудь выведать, я спросил прямо:
— На какой вы глубине?
Он отвел взгляд, сплюнул за обрыв и снял с головы шерстяную шапку, принявшись мять ее в руках. Нехороший знак.
— На какой вы глубине? — повторил я.
— Пока тебя не было, мы пахали как проклятые. Невообразимо. Люди по очереди ходили в дневную и ночную смену. Прем постоянно заботился о поставках, но однажды опустели даже оба дизельных бака, а дважды у нас кончались рельсовые звенья. Пришлось самим фрезеровать отверстия в запасных шпалах.
— Глубина?
— Мы перешли рубеж в семьдесят километров.
Мое лицо просветлело.
— Семьдесят километров! И ты не сказал мне сразу?
Хансен промолчал. Только покачал головой.
— Вообще-то мы уже должны были добраться до зоны магмы, но там ни искры — нигде, насколько хватает глаз. Мы даже пробурили горизонтальный тоннель в стенке ствола. Но чем дальше вгрызались, тем тверже становилась порода. Через метр камень сделался таким, что буровые головки начали гнуться — даже лучшие, какие мы смогли получить из Берлина.
— А если мы…
— Александр, чем ниже мы спускаемся, тем тверже становится стена ствола! — перебил меня Хансен. — Если так пойдет дальше, мы даже болты не сможем вбивать, чтобы крепить рельсы. Проклятый ствол… — Он сплюнул. — Начиная с тридцать первого километра температура держится ровно на 9,87 градуса. Не становится ни теплее, ни холоднее. Содержание кислорода тоже не меняется… даже сила тяжести прежняя. Килограмм остается килограммом, хотя мы взвешиваем его в семидесяти километрах под земной поверхностью.
Он перевел дух.
— Мне-то плевать, а Према это сводит с ума. Он больше ни о чем другом не говорит. И нигде нет никаких следов чертежей, никаких указаний на то, как возник ствол, кто мог его построить и каково его назначение…
Если не считать нового рекорда глубины, все это не было по-настоящему новым. Хансен либо тянул время, либо медленно готовил меня к чему-то, чего я еще не знал. Во всяком случае, я уже догадывался: за время моего отсутствия что-то случилось.
А поскольку он все никак не переставал нервно мять шапку, я готовился к худшему.
У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Теперь я понял почему. Что-то должно было произойти без меня.
— Что происходит? — спросил я.
— Несколько недель назад мы столкнулись с первой проблемой, которая кажется непреодолимой, — продолжил Хансен.
— Лава? — спросил я, хотя знал, что лавой это быть не может.
Хансен покачал головой.
— Растущее давление воздуха. Прем объяснил мне это так: чем глубже мы спускаемся, тем сильнее давление в голове. — Он постучал пальцем по вискам. — Из-за этого газы растворяются в крови. При подъеме кровь снова их высвобождает. Она начинает пузыриться, как при всплытии с большой глубины. Тело меняется, его словно отравляет. Постоянные спуски приводят к повышенному содержанию калия в крови — а это, кажется, не слишком полезно…
Хансен умолк.
Хотя с тех пор, как я изучал медицину, прошли годы, кое-что я еще помнил. Описанные им признаки — падение давления или учащение пульса — в дальнейшем должны были привести к судорогам, головным болям, мышечным подергиваниям или головокружению: к симптомам, при которых безопасная работа в стволе становилась невозможной.
Постоянная нагрузка на сердечную мышцу и мозг вызвала бы потерю сознания или по меньшей мере сосудистый коллапс. В худшем случае нарушения сердечного ритма могли закончиться смертью.
Я снова подумал о его словах. Марит боится до смерти.
— С какой глубины начинаются эти состояния? — спросил я.
— Порог — примерно после шестидесяти пяти километров. — Хансен замолчал.
Вообще-то я прибыл на остров, чтобы рассказать о великолепных бюджетных планах на следующий год. Но чем дольше слушал Хансена, тем яснее понимал: пора если не прекращать эксперимент, то хотя бы двигаться куда медленнее.
— Это еще не все, верно? — спросил я.
Он покачал головой.
— Ты ведь помнишь, что два года мы обыскивали каждый сантиметр каменной стены в поисках знака или послания. Кроме совиных гнезд, ничего не находили. Но