Таким образом, топливо требовалось нам только для подъёма. Разумеется, оставалась привычная проблема выхлопных газов, однако ядовитые испарения были тяжелее воздуха, и нисходящий поток уносил их вниз. Тем не менее ради безопасности мы разместили в разных контрольных точках баллоны со сжатым воздухом и дыхательные маски, хотя до сих пор ни разу не пришлось ими воспользоваться.
С помощью этой техники мы к настоящему времени достигли глубины в шестьдесят четыре километра — почти в шесть раз больше, чем глубочайшая точка моря, Марианская впадина. Теперь в клети по рельсовому пути могли одновременно отправляться в недра земли до трёх человек. Излишне говорить, что конца шахты мы по-прежнему не достигли.
Я уже давно спрашивал себя, доберёмся ли мы вообще когда-нибудь донизу… и доберётся ли туда человек вообще когда-нибудь.
В остальном ничего примечательного не происходило. Твёрдые, как камень, скальные стены всё так же покрывала тончайшая чёрная плёнка, а диаметр по-прежнему составлял ровно три целых четырнадцать сотых метра — иначе сама идея с рельсовым путём попросту не сработала бы. Температура также держалась чуть ниже десяти градусов и не повышалась.
Последние совиные гнёзда, притом огромных размеров, мы обнаружили на глубине пятидесяти километров; после этого исчезли и они. Всё это я знал из сообщений Марит. Странным образом в последних письмах, которые с каждым разом становились всё короче, она уже ничего не писала о глубине.
Вероятно, на станции не случилось ничего достойного упоминания, или же Марит была слишком занята, чтобы составлять подробные отчёты. В конце концов, она никогда не отличалась многословием. Так или иначе, я надеялся вскоре выяснить причину её молчания.
Пока корабль входил в Хорнсунн-фьорд, я спрашивал себя: каково это будет — снова заглянуть в шахту, почувствовать воздушную тягу и вдохнуть запах серы? Последний год я занимался главным образом организационными делами: их становилось всё больше, и они грозили утопить меня в бумажной волоките. В гондолу я уже давно не ступал. Эта работа оставалась за Премом, Хансеном, Марит и шахтёрами.
Кроме того, я консультировался у венского врача доктора Вебера, специалиста и коллеги моего отца. Он обнаружил у меня сердечный недуг. По-видимому, одна из камер сердца была деформирована и уже не могла работать в полную силу. Я чувствовал это всякий раз, когда поднимался по лестнице или наклонялся, чтобы завязать шнурки.
Вероятно, порок был врождённым: мой дед, который в детстве рассказывал мне о походах фризских моряков к Северному полюсу, умер от такой же болезни в пятьдесят девять лет. С другой стороны, сердечное расстройство могло быть вызвано и душевным напряжением моих прежних спусков в шахту: чем глубже я проникал вниз, тем тяжелее они мне давались. Однако, чтобы не прослыть трусом, я утаил от врача приступы клаустрофобии.
Как нельзя кстати пришла мне тогда так называемая конторская рутина, без которой тоже было не обойтись: разбирать протоколы, отвечать на письменные запросы, вместе с правлением разрабатывать новые планы, составлять сметы, заключать договоры с группой инвесторов или вести обычные беседы с землепроходцами — так Прем называл норвежских шахтёров.
Время, когда строительством руководили хорошо оплачиваемые немецкие инженеры, давно миновало. Денег не хватало, и теперь отряд состоял из закалённых мужчин, достаточно безумных, чтобы за кусок хлеба спускаться в гондоле в головокружительную глубину и рисковать жизнью.
Многое можно было уладить только из Вены, Берлина, Лейпцига или Тромсё, поэтому целый год я держался вдали от острова. Вечерами я обычно заползал в постель смертельно усталым, не находя сил ещё раз перечитать письма Хансена или поцеловать Кати на ночь. Из-за всей этой работы я не мог даже насладиться недавним супружеским счастьем. Но я знал: однажды придут и другие времена.
Крик чайки вырвал меня из мыслей. Я поднял голову. Матросы уже убирали парус. При виде высоких утёсов сердце забилось быстрее. Издали я различал бухту и флагшток станции. Как же всё было знакомо: базовый лагерь с причалом, место для костра, крутой берег с серпантинами, ведущими к Чёртовой равнине.
С тоской я посмотрел на могилу Гарпуна — серую груду камней с флагштоком и сгнившим деревянным крестом. Здесь, казалось, мало что изменилось. Разве что возле мостков появилась деревянная хижина — наверняка идея Према. Разумное новшество: теперь прибывшим гостям не приходилось подолгу ждать на холоде, пока за ними кто-нибудь придёт.
Когда шхуна заскребла о деревянный настил мола и якорная цепь с грохотом ушла в море, я первым спрыгнул на мостки, ведущие к берегу. Матросы перебросили мне через леер вещмешок. И тут я замер.
Ян Хансен — косматые жёлтые волосы, шерстяная шапка, банджо за плечом — вышел из хижины. Он поднял костыль, приветствуя меня. Его жёлтые бакенбарды золотом светились на солнце. Ну и сумасшедший же он был, этот человек! Я быстро зашагал по молу, чтобы обнять старого друга.
Подойдя ближе, я увидел чёрные круги под его впалыми глазами.
Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»
ГЛАВА 41
Несколько часов спустя я сидел рядом с Хансеном на скамье перед станцией. Вечер стоял мягкий; плюсовая температура заставляла снежный наст хрустеть и потрескивать. Мы смотрели на бухту. Ветра не было, море лежало гладкое, как лист бумаги. Судно капитана Андерсона давно уже снова вышло в открытое море.
— За твою свадьбу! — Китобой поднял бутылку в мою честь и одним могучим глотком осушил ее. Похоже, запрет Према на спиртное изрядно ослаб: Хансен тут же откупорил вторую бутылку вина — тоже из кладовой.
— И за то, что ты стал дядей, — напомнил я.
— Пфф! Пусть этот надутый хлыщ катится к черту! — Хансен рыгнул.
— Эй, полегче… — попытался я его унять. — Как-никак твой брат вкладывает в нашу работу огромные деньги.
— Не потому, что мы такие славные ребята, это ты, надеюсь, понимаешь! — Хансен сделал еще глоток. — Ему нужны результаты для военной промышленности. А он там по уши увяз.
Хлыщ не хлыщ, а Карл Фридрих фон Хансен стал отцом, и значит, мой давний товарищ теперь был дядей. Я поднял бутылку ему навстречу.
— За прибавление!
— Ладно уж. — Хансен снова отпил, и на этот раз я тоже пригубил из бутылки.
— А у тебя когда? — спросил он спустя некоторое время.
У меня? Я подумал о Кати, моей черноволосой красавице с миндалевидными карими