— Ты до старости не доживешь, — бросил ему как-то Иван на привале, оглядывая разбитую в кровь губу брата после чужой ссоры из-за котелка.
— А чего я там забыл, в старости? — беззаботно отозвался тот. — Старики знай себе ворчат да кашляют.
— Дурак.
— Зато тебе скучать не дам.
Отпущенная для порядка затрещина вызвала кривую ухмылку, после чего Митька немедленно ускакал к соседним кострам добывать щепотку соли. Таким он и впечатался в память — вечной, неунывающей занозой.
В злополучную ночь рота стояла у безымянной деревеньки. Позиция представляла собой грязное месиво из промокших солдат и измученных лошадей. Братьев определили охранять подводу с порохом и парой тяжелораненых.
Требовалось держать позицию, соблюдать тишину и никого не подпускать к телеге. Подобные задания радовали Ивана.
Митька, разумеется, торчал рядом. Выдержав пару минут гробового молчания, он зашептал байку про обозного, продавшего повару козу вместо барана. Окрики помогали ненадолго, брат обладал даром болтать без умолку.
За дальними избами послышался короткий вскрик.
Звук выдался непримечательным для стороннего уха, но нутро бывалого солдата сжалось в комок. В ночном дозоре подобный одиночный хрип пугает.
Иван вскинул руку, призывая к молчанию.
— Там кто-то есть, — напрягся Митька.
— Стоять.
— Может, наш мужик.
— Стоять, кому сказано.
Сорванная ветром хлипкая сарайная створка жалобно скрипнула. Из мглы внезапно вывалился человеческий силуэт, метнувшись к изгороди. Тень свалилась в грязь и поползла, сопровождаемая приглушенной руганью. Тьма мазала всех одной краской, мешая отличить однополчан от неприятеля, искажая даже голоса.
Митька сорвался с места.
— Не лезь! — только и успел выдохнуть Иван.
Младший уже метнулся на несколько саженей вперед, намереваясь подхватить ползущего. Вполне возможно, там помирал свой солдат, местный житель или просто лежала хитрая приманка.
Бросившись было следом, старший брат почувствовал, как тяжелое дерево ворот подалось наружу. Раскрытый двор грозил гибелью раненым. Устав диктовал держать приказанный рубеж любой ценой.
События завертелись безумным вихрем. За плетнем грохнул выстрел. Шарахнувшаяся лошадь саданула оглоблей по колесу. Иван ломанулся сквозь стелющийся по земле пороховой дым. Люди отчаянно мешались под ногами, падали, хватались за рукава шинелей. Пробиваясь к брату, он продирался сквозь мешанину из живых и мертвых препятствий.
Сквозь шум прорвалось знакомое:
— Ванька!
Именно так Митька звал его сызмальства, влипнув в очередную скверну и свято веря в скорое появление всемогущего старшего брата. Иван опоздал на секунду.
Митька оседал у тележного колеса, намертво вцепившись свободной рукой в одежу вытащенного из темноты человека. Кем оказался этот незнакомец, так и осталось тайной. Подлетевший Иван упал на колени, пытаясь зажать рану, однако горячая кровь хлестала сквозь пальцы.
— Молчи, — процедил старший. — Не дергайся.
Лицо умирающего исказила виноватая, совершенно неуместная здесь улыбка.
Ивану до одури захотелось встряхнуть дурака за грудки. Заорать о нарушенном приказе, о невозможности разорваться надвое между долгом и родной кровью.
Вместо этого сорвалось лишь пустое:
— Держись.
Митька тихо угас, умудрившись напоследок не доставить лишних хлопот.
Остаток ночи потонул в суете, приказах, матерщине и таскании тяжестей. Что происходило на самом деле Иван так и не узнал, говорили, что ворог налетел и откатился при первых трудностях. Иван механически подчинялся командам, чистил ствол, помогал грузить телегу, пока в мозгу отпечатывался образ брата, сгинувшего в чужой земле.
Тогда зародилась его неприязнь к долгим объяснениям. Человеческая натура меняется медленно, он еще долго по привычке скандалил, глушил горе и лез в драки. Постепенно пришло осознание абсолютной тщетности уговоров. Тверди хоть тысячу раз «стой за моей спиной», одержимый внутренним зудом безумец непременно вырвется вперед. Единственный выход — самому становиться стеной.
Взгляд Ивана на мир разительно переменился. Он стал цепко оценивать дверные проемы, углы улиц, спрятанные под полами сюртуков руки и слишком медлительных слуг на пороге. Окружающие принимали эту настороженность за природную угрюмость и тупость. Подобное заблуждение играло только на руку, от мрачного молчуна никто не ждал проницательности, позволяя ему подмечать большее.
Бред снова швырнул его на жесткий больничный топчан.
В дверном проеме палаты топтался Митька — живой, насквозь промокший, с разбитой губой и привычным ожиданием заслуженной затрещины.
— Опять опоздал, Ванька, — весело бросил брат.
Тело, прикованное к соломенному матрасу, отказалось повиноваться порыву рвануть вперед и укрыть дурака. Облик брата внезапно потек. Улыбка растаяла, черты заострились, взгляд приобрел жесткость.
Из полумрака на Ивана смотрел Григорий.
Точно такой же несносный подопечный, обладающий неуживчивым умом. Если Митька бросался с кулаками на кабацких забияк, то барон с той же одержимостью нырял в омут княжеских кабинетов, дуэлей, дворцовых интриг и переулков с убийцами. Первого еще удавалось схватить за шиворот, второй же всегда находил сотню доводов, оправдывающих риск.
Бессильная ярость обожгла горло. Хотелось рявкнуть на барона: велеть стоять смирно, не лезть на рожон и дожидаться верного человека. Бессмысленная затея. Григорий проигнорирует любые увещевания точно так же, как делал это покойный брат.
Изначально Григорий казался очередной обузой, тощим барчуком с дурной привычкой совать нос в самое пекло. Подобных подопечных Иван на дух не переносил. Смирного барина опекать легко, усадил в экипаж, заслонил от толпы, благополучно доставил в усадьбу. Охрана же Григория превращалась в каторгу. Тот вечно срывался с места, игнорировал безопасные пути.
Поначалу руки так и чесались сгрести наглеца за шиворот, задвинув за свою широкую спину по старой митькиной памяти. Правда, получив затрещину, деревенский брат обыкновенно дулся. Барон же тыкнул бы своей саламандровой костью.
Приставивший его к делу граф Толстой обошелся без долгих речей, ограничившись приказом наблюдать.
Наблюдение быстро принесло плоды: главную угрозу для собственной жизни представлял сам подопечный.
Разум барона вмещал бездну премудростей: способы огранки камня, что-то о преломлении света, искусство превращения бросового хлама в вожделенные вещицы. Он умел заставить лекаря драить руки щелоком, мастера — переделывать брак, а вельможу — раскошеливаться. Однако простейшая наука выживания — стоять за спиной телохранителя — либо ускользала от него, либо сознательно не принималась.
Как-то раз на петербургском крыльце после визита к очередному сановнику вокруг них собралась жидкая толпа просителей. Выхватив взглядом подозрительного типа, державшего кисть глубоко за пазухой, Иван подошел, наглухо перекрыв барона собственным корпусом. Спрятан там кинжал или прошение, проверять не стоило. Беседа увяла, мутный тип растворился в толпе.
Стоило барону сунуться в гущу перебранки артельных мужиков, как Иван незаметно смещался, контролируя ближайший отход. Во время жарких споров барона с важными господами глаза Вани неотрывно следили за крепкими плечами стоящих позади хозяйских гайдуков.
Читать подопечному нравоучения не имело смысла. Митька в свое время тоже покорно кивал, со всем соглашался, а завидев беду — летел прямо в