На обледенелой паперти, ей открылась истинная натура этого человека. Придя на выручку, он сделал шаг назад. Он даже малейшей попытки не сделал, чтобы заглянуть в глаза с самодовольным мужским превосходством, от которого порядочной барышне впору сгорать со стыда. В его движении читалось простейшее желание — оступившемуся нужно помочь.
Подобная учтивость для нее была в диковинку. Наткнись она на грубость — списала бы на хамство. Позволь он себе вольную улыбку — обдала бы холодом и с презрением выкинула из головы. Но Григорий Пантелеевич повел себя благородно.
В тот день она запретила себе думать о нем.
Татьяна держала себя в руках. Рядом дремала вконец измученная службой матушка. Неспешно проплывал заснеженный посад, седые крыши, закопченные заборы, дым из труб. А под локтем по-прежнему горел след от чужой ладони. Будто впечатавшаяся в кожу память о чужой силе, которая тревожила ее не на шутку.
По возвращении домой она раздела мать и велела подать сбитня. Выскользнув в коридор, девушка прислонилась к оконной раме. Ее правая рука невольно растирала левый локоть.
Осознав это, Татьяна поспешно одернула ладонь. Неслыханная глупость. Обычное происшествие, рядовая любезность случайного прохожего. Придавать этому значение смешно и нелепо. Особенно теперь, когда после кончины наследника к ней, дочери Якунчикова, приковано столько взглядов. Ей надлежит хранить спокойствие.
Чем она и занималась, по крайней мере, на людях.
Скрывать усталость от отцовского взора она давно научилась. Снисходительные поучения приказчиков, считавших женщин недалекими созданиями, всякий раз натыкались на ее ум и сдержанность. Взбесивший слуга не удостаивался крика. Точно так же досужие кумушки, выпытывающие подробности о здоровье Марьи Степановны, получали в ответ дежурную улыбку.
Однако в этот день ее сдержанность требовала колоссальных усилий. Для окружающих она оставалась скромной купеческой дочкой. В то же время внутри стремительно разрасталась брешь. Стоило смежить веки, как перед взором вырастала злополучная ступень, а на руке вспыхивало прикосновение мастера.
К ужину здравый смысл почти возобладал.
Встав перед сном к образам, она перекрестилась. В этот миг вместо скорбного лика почившего брата или ссутулившейся отцовской спины в памяти всплыл случай на паперти. Щеки залил густой румянец стыда, глаза пришлось опустить.
В своих молитвах она умоляла Господа о внутренней твердости, опоры, отсутствие которой грозит падением.
На храмовом крыльце Григорий Пантелеевич уберег ее от позора, зато теперь в груди поселился страх: что, если однажды она оступится совершенно иначе? Сердце шагнет в пропасть, и никто в целом свете этого не заметит.
После того происшествия Татьяна стала к себе внимательнее. Строгости ей хватало и прежде, однако теперь прибавилась настороженность. Дочь в доме Якунчиковых сызмальства приучили к учтивости. Почтительные ответы старшим, вовремя опущенный взгляд, навыки впитывались с малолетства. Девушка часто присутствовала при мужских беседах, улавливая суть торговых дел быстрее, чем иному собеседнику хотелось бы.
С гибелью брата благонравие превратилось в службу.
Внешне купеческий двор жил привычным укладом. По утрам с грохотом отворялись высокие ворота, впуская груженые сани. Воздух пах дегтем и пенькой. Приказчики носились с гроссбухами, сторожа усердно делали вид, будто контролируют каждую мелочь, в людской кипели жаркие споры. Стороннему наблюдателю хозяйство казалось крепким.
Изнанка этой кипучей жизни была иной.
Смерть настигла наследника Якунчиковых далеко, на турецкой войне. В злополучном письме, за скупым перечислением чина, места и обстоятельств гибели скрывались дежурные слова соболезнования.
Получив известие, Марья Степановна словно померкла. Отвергнув чужую жалость и показные причитания, она затворилась в собственной комнате. Часами она сидела у окна, бездумно перебирая четки. Иногда ее губы беззвучно шевелились, обрывая молитву на полуслове. Порой она просила подать книгу, оставляя переплет нераскрытым. Домочадцы старались проскальзывать мимо ее дверей, смягчая шаг.
Единственной нитью, связывающей ее с прежним порядком, оставалась церковь.
Поначалу Татьяна взвалила на себя сущие мелочи. Проверить, достаточно ли теплая шаль подана матери. Приструнить расшумевшуюся в коридоре девку. Одернуть лихача-кучера перед выездом к службе. Устроить нагоняй ключнице за вонь от сырых дров в изразцовой печи.
Постепенно бремя забот увеличивалось.
Однажды в передней приказчик, прижимая к груди расчетную книгу, принялся назойливо советовать поберечь здоровье Лукьяна Андреевича и повременить с докладом о недостаче на малом складе. Велев хитрецу ждать, барышня лично занесла гроссбух в отцовский кабинет, заблаговременно открыв на нужной странице. Якунчиков-старший одарил дочь долгим взглядом. Приказчики с тех пор избегали пространных рассуждений о своевременности докладов.
Иной раз дворовый шум сбивался с ритма. За погрузкой товара угадывалась суета: голоса грузчиков звучали сбивчиво, мальчишки-посыльные мельтешили под ногами. Распахнутая настежь створка кожевенного склада и тянущая от каменной кладки сырость выдавали причину переполоха. Клятвенные заверения ключницы о полном порядке были проигнорированы. По требованию Татьяны тюки перенесли, а вызванный мастер подтвердил худшие опасения: талые воды пошли снизу.
Окружающие упрямо списывали подобную хватку на дочернее усердие или похвальную женскую аккуратность. Принимая похвалы с непроницаемым лицом, Татьяна глотала горький осадок. Распорядительность мужчины вызывает уважение, хозяйственность девицы — снисходительное умиление.
Потеря сына надломила и отца.
Впрочем, Лукьян Якунчиков продолжал прочно стоять на ногах. Слабый человек мгновенно выпустил бы вожжи от такого двора, перестал бы наводить ужас на приказчиков одним движением брови. Хозяин по-прежнему считал, проверял, выторговывал каждую монетку. Правда от любящего дочернего взгляда не укрылась перемена.
Исчез былой азарт. Прежде суть его жизни крылась в поиске изящного хода, недоступного иным. Перехватить партию товара до взлета цен, провернуть сделку через неосведомленного посредника, обернуть чужую промашку в собственный барыш. Разумеется, отец любил звонкую монету, тем не менее истинное наслаждение приносило чувство превосходства: триумф ума над чужой неповоротливостью.
Теперь же дела велись не так. Якунчиков подолгу мог смотреть сквозь дубовый стол. Вынырнув из оцепенения, он задавал вопросы, прижимал виноватых, отдавал нужные распоряжения. И все же паузы между мыслью и действием удлинялись. Возникающая от малейшего спора усталость вкупе со слишком легким согласием на уступки пугали дочь.
Появление Григория Пантелеевича вдохнуло в хозяина живость.
Разум купца вновь заработал. Вычислить поставщика кристально чистого стекла, найти неболтливого часовщика, закупить металл через третьи руки во избежание взлета цен. Тайно провести нужного человека через гудящий двор, превратить эксцентричную причуду гостя в фундамент будущей прибыли. Хозяин вновь упивался архитектурой замысла.
Однажды Татьяна застала отца у окна кабинета сразу после беседы с Григорием. Сцепив руки за спиной, Якунчиков напряженно следил за возней рабочих у сарая. Сквозь глубокую усталость на лице проступало любопытство. Счастье еще не переступило порог этого дома, зато в глазах купца вспыхнул азарт.
Пришлось поспешно отвести взгляд, скрывая