— Какая ночь, Ева? Вот о какой ночи ты говоришь.
— О звёздной, конечно. На берегу моря. На заднем сиденье автомобиля. Будем любоваться лунной дорожкой и болтать, болтать. Я соскучилась. Это правда, — Я тоже отложила ложку и взглянула на Каренина самым что ни на есть влюблённым взглядом.
— Кто тебя этому научил? — спросил Каренин, уставившись мне в глаза.
— Чему научил? — мои брови взлетели.
Это он сейчас о чём? Как бы отсекая Синицыну, учитывая, что я находилась в теле Бурундуковой, можно было с уверенностью утверждать, что никто. Если он именно это имел в виду.
— В пятнадцать-шестнадцать лет невозможно быть такой страстной женщиной. Только если у тебя были подобные сцены и… — он замялся.
— Ну что ты в самом деле, — усмехнулась я. — Продолжай. Только если у меня были любовники? Ты это мне пытался сказать? Ну и чё? Язык не повернулся? Не надо начинать то, что не можешь закончить.
Каренин покраснел. Причём сделал это почти мгновенно. Вот только что сидел бледный, а вот уже покрылся бордовыми пятнами. Особенно на ушах это смотрелось смешно.
— Я не это хотел сказать.
— А что же? Очень любопытно? — я прыснула.
— То, что произошло, совершенно недопустимо, — сказал он, выпрямившись на стуле. — Таким образом, это может зайти слишком далеко, и ты потом будешь очень сожалеть. Это сейчас у тебя азарт влюбленности, и ты меня провоцируешь на непозволительные действия. Это невозможно, и ты сама должна понимать. Мы можем ближайший год только общаться и ничего более, а уединение полностью исключить. Вот что ты делала? Или ты совсем не понимаешь? Или у тебя действительно что-то было уже?
Он замолчал, глядя на меня.
«Провоцируешь. Непозволительные действия», — надо же какие слова он знает.
Я смотрела на него, и в голове моей проносились обрывки воспоминаний, чужих и моих, смешанные в причудливый калейдоскоп. Его слова, полные тревоги и недоверия, словно пытались выстроить чуть ли не Китайскую стену, преграду между нами, из сплошных правил и ограничений.
— Ты думаешь, я не понимаю? — мой голос стал тише, но в нем появилась новая глубина, которой, возможно, раньше не было. — Боишься потерять контроль? Нарушить какие-то вымышленные правила? Боишься, что я могу сделать что-то, о чем потом пожалею? Но разве не в этом вся прелесть? В том, чтобы рисковать? В том, чтобы чувствовать? В том, чтобы любить? Правила ведь для того и существуют, чтобы их нарушать. Иначе можно будет сдохнуть от скуки.
Я наклонилась вперед, опираясь локтями на стол, и снова посмотрела ему в глаза. В них читалась борьба, сомнение и что-то еще, отчего мое сердце начинало бешено колотиться, словно пытаясь вырваться наружу.
Так как он молчал, я продолжила свою лекцию:
— Ты говоришь, что я провоцирую тебя. Возможно. Но разве ты не чувствуешь того же? Разве эта страсть, о которой ты говоришь, односторонняя? Или ты просто боишься признаться себе в этом? Боишься, что я могу быть той, кто разбудит в тебе то, что ты так старательно прячешь?
Я позволила себе легкую, едва заметную улыбку.
— Ты говоришь, что мы можем только общаться. Целый год. А ты не находишь, что это звучит как приговор? Как наказание? А я хочу жить сейчас. Хочу чувствовать. И если это означает, что я должна быть немного смелее, немного откровеннее, то пусть так и будет. Потому что я не хочу терять эту возможность. Не хочу терять тебя.
Я протянула руку и осторожно коснулась его ладони, лежащей на столе. Его пальцы были холодными.
— Ты думаешь, что я не понимаю, что такое «слишком далеко»? Но кто определяет эту грань? Ты? Или я? Или мы вместе? Я не хочу играть по чужим правилам, Каренин. Я хочу создавать свои. И если эти правила включают в себя звезды, море и заднее сиденье автомобиля, то я готова их принять.
— Ты старательно уводишь разговор в сторону, а я задал тебе вопрос и хочу получить конкретный ответ, — ответил он, опустив взгляд вниз, словно самому было стыдно за свои слова.
Вероятно, так и было: стыдно и неприятно подвергать сомнению.
И мне было неприятно.
— Что это было? — словно размышляя, произнесла я. — Наверное, потому что люблю тебя, остолопа долбанного. Болвана законченного. И с какой стати? Объясни мне это. Может, послать тебя куда-нибудь подальше, чтобы заблудился и дорогу в мою сторону потерял. Целый год, говоришь? Я где-то, ты здесь. Расстояние в полторы тысячи километров, — я горько усмехнулась. — Мне плевать, сколько у тебя было до меня молодых и незамужних. Плевать, сколько баб ты перетрахал за свою жизнь. Сколько бегал от разъярённых мужей. Мне на это наплевать. Это было до меня. А вот дальше я собственница, — я отпустила его руку, — и делиться своим ни с кем не собираюсь. Если мы сейчас наши отношения перенесём на следующую фазу, ты будешь думать обо мне, ждать встречу и на других, возможно, и смотреть не захочется. А вот если мы останемся при своих, то целый год — это очень много. Это нереально много. За это время тебя может запросто окрутить какая-нибудь кукла. А так, как ты офицер и честный человек, ты этого не сделаешь, потому как для тебя будут главными только две женщины: это я и Родина. Так что выбирать тебе.
Каренин помотал головой, словно встряхивая содержимое, и решительно поднялся с места.
— Ева, — сказал он, — это абсолютно невозможно, — и шагнул к выходу.
— Фуражку забыл, — сказала я и, когда он вернулся, перегородила ему дорогу. — Мы уезжаем пятнадцатого. Вроде эту дату назначили. У тебя есть одна неделя на размышление. А это, — я вынула из кармана гимнастёрки лист, сложенный вчетверо, и всунула Каренину в руки, — почитаешь на досуге, чтобы больные мысли не посещали твою дурную голову, — и сделала шаг в сторону, освобождая проход.
Он ничего не ответил и, прошагав мимо, вышел на улицу.
— Твою мать, — прошептала я ему вслед. — Санта-Барбара отдыхает. Синьор Корвалан, тьфу.
Я смотрела на его широкую спину, чувствуя, как внутри всё сжималось от смеси обиды, злости и какой-то странной, почти болезненной нежности. Полторы тысячи километров. Целый год. Слова эхом отдавались в голове, накладываясь на его решительное «абсолютно невозможно». Невозможно что? Невозможно любить? Невозможно ждать? Невозможно быть верным? Или невозможно принять мои условия, мою собственническую натуру, которая, как оказалось, так сильно меня пугала и одновременно давала силы?
Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Этот лист, который я ему сунула, был не просто попыткой отвлечь его от «больных