«Санта-Барбара отдыхает», — прошептала я снова, но теперь в этом было больше отчаяния, чем сарказма. Я сама загнала себя в угол, поставила ультиматум, который мог привести к нашему разрыву. Но иначе я не могла. Страх потерять его, страх, что этот год разлуки превратит его в чужого человека, был сильнее здравого смысла. Я не могла позволить ему просто уйти, раствориться в этой огромной стране, где его ждали другие женщины, другие соблазны. Я хотела быть единственной, кто занимает его мысли. Единственной, кого он будет ждать.
Я вышла на улицу, надеясь, что он никуда не ушёл и стоит, размышляя, что делать. Но нет. На выходе никого не было, и даже удаляющихся шагов я не услышала.
Я подняла голову, вглядываясь в небо, которое казалось таким же бездонным и равнодушным, как и его решение. Неделя. Всего неделя на то, чтобы он понял: я не просто «куколка», которую можно забыть, а женщина, которая любит его до безумия, до боли, до готовности на всё. И если он не поймёт, если он выберет «невозможное», то я, наверное, сама себя пошлю куда подальше, чтобы заблудиться и никогда не найти дорогу обратно к этой боли.
— Ева.
Я порывисто оглянулась. Показалось на мгновение, что Каренин всё ещё в палатке.
На пороге стояла Софья Александровна. Заметив, что я смотрю на неё, она поманила меня пальцем и скрылась внутри.
— Ты что творишь, девочка? — спросила она меня, едва я вошла в палатку. — Тебе сколько лет?
Голос Софьи Александровны был не то чтобы строгим, скорее растерянным.
— Евгений Александрович — офицер. Взрослый мужчина. Он более чем вдвое старше тебя, а ты? Школу ещё не закончила, сопли не успели высохнуть, а туда же. Ты голову на плечах имеешь или она у тебя только чтобы есть? На что ты его подбиваешь? На преступление? Испортить ему жизнь захотела? Да и себе тоже. Ты хоть что-нибудь соображаешь? Любит она. Да ты даже не знаешь, что это такое. Ночь она хочет провести наедине с мужчиной. Ты комсомолка, и такие слова говоришь. Я не собиралась подслушивать, просто увидела, как он отпрянул в сторону, едва я появилась. У тебя хоть капля девичьей гордости есть? Любовь у неё всей жизни. Хорошо хоть Евгений Александрович честный и порядочный, а попадись на его место какой-нибудь прохиндей? Сколько тебе лет? Пятнадцать? Шестнадцать?
— Будет шестнадцать, — прошептала я.
— Будет шестнадцать, — повторила она за мной, — какой кошмар! Моей дочке будет шестнадцать через две недели, так она с подружками в куклы играет до сих пор. С одноклассником встречается. Носит он ей портфель в школу и из школы — и это всё. Да чтобы она такое предложила ему, я бы их обоих измордовала! Так не предложит. У неё и мыслей таких нет и быть не может. Срам какой! Ты что, дурочка? Мне казалось, что ты умная, благовоспитанная. Поступки у тебя настоящие. А в итоге? Признавайся, у тебя такое уже с кем-то было? Кто это был? Одноклассник? Или тоже взрослый мужчина?
— Да не было у меня ничего ни с кем, — я отрицательно качнула головой, — и вообще, мне кажется, вы что-то не так поняли. Мы с ним любим друг друга и через год собираемся пожениться, как только мне исполнится семнадцать лет.
Софья Александровна театрально всплеснула руками.
— Любят они друг друга! Рассмешила! Тебе через десять лет будет двадцать пять, а Евгению Александровичу за сорок. Ты понимаешь, какая огромная разница между вами?
Я кивнула.
— Как в фильме «Укрощение строптивого». Между Челентано и Орнеллой Мути.
— Между кем? — переспросила Софья Александровна.
Я покрутила носом. А фильм уже вышел на экраны? А его вообще показывали в СССР? Другой пример на ум не пришёл.
— Актёры итальянские, — пояснила я.
— Буржуи! — сделала вывод Софья Александровна. — Ты с кого пример берёшь? А ещё комсомолка!
— Не вижу ничего зазорного, чтобы провести время с любимым человеком. И целоваться. Что здесь противоречит советской морали?
— Ты не понимаешь? — удивлённо переспросила Софья Александровна и в очередной раз всплеснула руками. — Он взрослый мужчина. Понимаешь? Взрослый. Но даже со своими сверстниками целоваться в твоём возрасте нельзя. В какое положение ты себя ставишь?
Хотелось спросить о каком положении идёт речь и добавить в голос немного ехидства, но вовремя передумала, да и Софья Александровна продолжила свою отповедь, ссылаясь на мою комсомольскую сознательность и прочее, прочее.
Глава 4
— Ева. Ева, поднимайся. Да поднимайся же.
Голос Люси донёсся как из преисподней.
— Отстань, да, — ответила я и развернулась спиной к подруге.
Полночи меня Софья Александровна воспитывала и давала ненужные советы. Уйти было, во-первых, неудобно. А во-вторых, я её специально провоцировала, чтобы получить информацию, которую от Люси я бы не дождалась. Ещё немного, и поварихе удалось бы меня завербовать в ярые сторонники социализма, и, вероятнее всего, я могла поверить в светлое будущее нашей необъятной Родины. Она мне даже песенку спела: «Широка страна моя родная», а потом принялась декламировать стихи Маяковского.
Для человека XXI века, скажу честно, — это полный отстой, или Софья Александровна мне специально подсовывала такие, которые мой мозг вообще не воспринимал.
Как по мне, чтобы понять это, как говорится (простите мне мой французский), скорее всего, нужно было проникнуться той эпохой. А Софья Александровна заявила, что детям впаривали творчество Маяковского уже с третьего класса. И что могли понять те, кому едва исполнилось десять лет?
Кажется, меня даже на икоту пробило, и хорошо, что не успела допить кофе. Он, хоть и был уже холодным, но помог.
А в конце с пафосом зачитала своё любимое:
— Да будь я и негром преклонных годов, и то без унынья и лени я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин.
И поинтересовалась, что я думаю по этому поводу.
А что я могла думать? Сказала, что это не совсем толерантно по отношению к чернокожему населению, и правильнее было бы называть их афроамериканцами.
Софья Александровна поморгала, сделала озабоченный вид и отпустила меня отдыхать, заявив, что я, вероятно, ещё не отошла от взрыва гранаты, устала и прочее. А вот утром проснусь и сделаю правильные выводы.
Я уснула около трёх часов и надеялась проспать до обеда, да куда там. Люся, увидев, что я развернулась на другой бок, стала трясти меня ещё интенсивнее.
— Люся, блин. Что тебе надо? — Поняв, что меня оставлять в покое