— А-а, — начало до меня потихоньку доходить, — в этом смысле! Ну, так-то да, так-то очково очень. И не поругаешься, действительно.
— Или вот, — развернулся домовой в сторону реки и ткнул лапкой куда-то вдаль, — вон, дуры эти огромные, которые тросы железные с током на себе держат, видишь их?
— Это опора ЛЭП называется, — поправил его я, — линия электропередач то есть.
Нам и вправду были видны верхушки этих огромных опор, по которым шло сюда из города через Амур электричество, да они тут отовсюду видны, таких-то дур, как выразился Тимофеич, да как не увидеть, до того здоровенные.
— И вот, когда дождь с моросью, — продолжил старшина, — то народ под ними старается не шарахаться, потому мало того, что волосы дыбом сами собой встают, так и искорки малые, кусучие появиться могут, и гудеть оно всё ещё начинает страшно, вот и не бегает там народ даже в ясную погоду, задницей чует опасность неодолимую, безразличную, но однозначно смертельную. Этим опорам, княже, тоже не докажешь ничего и ругаться с ними глупо, и бояться их не зазорно, а наоборот совсем, это ума признак! Вот и с вами, магами, так же!
— А-а! — продолжило доходить до меня, я же говорю, Тимофеич был на диво понятен и убедителен, — эти мусорщики во мне огонь, значит, почуяли, вот оно чего. И цыганва эта раньше тоже, понятно теперь.
— Не огонь, — поправил меня старшина, — но смерть свою в огне, княже. А в Игумнове была смерть во свету, а в Катерине этой, тьфу на неё три раза, Петровне, смерть и тлен, и гнусь, и гадость, и падаль, и разложение. Вот оно нас и пробрало с тобой, княже, уж очень она была сильна в обещаниях-то своих.
— М-да, — хмыкнул я, вспомнив всё это, — то есть, когда я силу свою призываю…
— То становишься, как трансформатор! — помог мне Тимофеич, когда я замялся, не в силах подобрать слова, до того для меня всё это было новым, — если залезть в тебя, то есть в него, смерть быстрая будет, милосердная, ведь не почуешь ничего, а если не залезать, если по уму, то можно пользоваться всеми его благами и удовольствиями — телевизор там смотреть, к примеру, в компьютер играть, в холодильник еду ставить! Хорошо же! Да что там, отлично просто, и как люди раньше без электричества-то жили, не понимаю, как вспомню, так и вздрогну! А вот Катерина Петровна, тьфу на неё три раза снова, это как в выгребную яму с головой ухнуть, даже если и не помрёшь тут же смертью лютой и позорной, то всё равно приятного мало, а ещё и заболеть можно какой-нибудь болезнью неприглядной, дерьма-то нахлебавшись, да и помнить тебе это будут люди до гроба, если, конечно, вылезешь, это уж точно! Ну, теперь-то ты меня понял?
— Понял, — кивнул я, посмотрев на него с настоящим уважением, — ох, Тимофеич, до чего у тебя складно и понятно выходит! Надо будет как-нибудь нам с Федькой тебя сказку попросить рассказать, что ли! Ну, или когда с Никанором непонятки выйдут, снова к тебе побегу, дообъяснил чтоб!
— А чего! — улыбнулся тот, — это я люблю, сказки-то сказывать, так что почему бы и нет! Сказки сказывать, детям сны хорошие нагонять, это я за милую душу! А насчёт всего остального прочего: всё ты понял, княже, вот только не увлекайся с этим, ни с первым, ни со вторым! Умеешь, и ладно, но попусту себя не яри, спокойным будь, спокойным и обычным, люди постепенно и так в тебе силу почуют, и проникнутся, и потянутся, а потому применяй умения эти по необходимости только, да и то сначала подумай, и подумай крепко!
— Хорошо, — пообещал я ему, пожав плечами, — а что так? Какие-то подводные камни?
— Конечно, — кивнул мне Тимофеич, — как же без них? Просто вот напугаешь ты кого-то — и всё, это уже надолго, если не навсегда, и объяснения тут не помогут. А оно тебе надо? Представь, что вот Алёну ты напугал ненароком, что больше не подойдёт она к тебе своей охотой, а если и встретит на дороге где, то мечтать будет лишь о том, чтобы убежать побыстрее, и все слова твои примирительные будут ей как об стену горох, вот хорошо оно или нет? Это я про первый способ, если ты не понял, но и от второго тоже воздержись лучше!
— А, вот ты о чём! — задумался я, ведь становиться пугалом мне не хотелось, — Алёна да, кого-кого другого, а вот её точно не надо.
— Мало у нас таких, — поддержал меня Тимофеич, — хорошая она! И весёлая, и красивая, и в руках у неё всё горит прямо, уж такая она хозяйка! И сплетен не любит, и добрая, и к младшим ласкова, и к старшим уважительна, а потому люди к ней тянутся! И статная, это банник рассказывал, паршивец такой, я-то сам не видел, то есть всё при ней, да притом очень и очень приятного размера! Чего тебе ещё надо-то, княже?
— Это ты что сейчас, — хмуро глянул я на него, — сводничаешь, что ли? Не стыдно?
— Ни капельки, — признался мне Тимофеич, — парень ты молодой, притащишь домой ещё гангрену какую-нибудь, не углядим ежели, а нам живи потом с ней! Тут, на дачах, шалав хватает! Есть, правда, Маша с пятой линии, и Настя с третьей, те тоже хороши, но далеко же они, не набегаешься, да и кавалеры есть у них уже вроде бы…
— Не притащу, — ещё более хмуро перебил я его, — была уже у меня одна… гангрена. Так что нескоро оно всё, наверное, если вообще что-то будет, не переживай.
— Да как же не переживать! — разволновался Тимофеич, — как же? Вот уведут её, из-под носа же уведут, вот тогда будешь знать!
— Ой, всё, — махнул рукой на него я, поднимаясь на ноги, — начали за здравие, кончили за упокой. Не лезь не в свои дела, понял меня?
Последние слова вышли у меня довольно резкими и сухими, и Тимофеич обиделся.
— Понял, — старшина тоже встал и, не поднимая