Как только об этом узнала бабушка, она немедленно послала за мной. Подняв голову после поклона, я поняла, что это не тот случай, когда меня будут угощать сладкими бобовыми пирожками.
— Эцу-ко, — сказала бабушка (она всегда называла меня «Эцу-ко», когда была недовольна), — я должна поговорить с тобой очень серьезно. Мне сказали, что ты закутала Сиро в свое шелковое покрывало.
Напуганная ее тоном, я кротко поклонилась.
— Разве ты не знаешь, — продолжила бабушка, — что, делая так, поступаешь жестоко по отношению к Сиро?
Мой озадаченный и растерянный вид, должно быть, растрогал бабушку, и голос ее стал мягче. Бабушка объяснила, что белые собаки в колесе перерождений следуют за людьми, и моя доброта может помешать Сиро стать человеком в следующей жизни. Поскольку границы в порядке воплощений должны строго соблюдаться, то, поставив животное выше его нынешнего положения, можно помешать ему переродиться человеком.
Каждый истинный буддист покорен своей судьбе, потому что верит, что невзгоды в нынешней жизни — это либо искупление грехов, совершенных в прошлом существовании, либо подготовка к более высокому месту в жизни грядущей. Несмотря на все лишения и страдания, эта вера на протяжении веков удерживала низшие сословия Японии в смирении. Именно она научила людей с таким безразличием смотреть на страдания существ, находящихся ниже нас в цепи воплощений, что мы, как народ, стали почти не способны к сочувствию.
Быстро, насколько позволяла вежливость, я поблагодарила бабушку и поспешила просить прощения у Сиро. Пес лежал, укрытый циновкой из мягкой соломы. В саду два кули с серьезными лицами сжигали креповое одеяло.
Бедный Сиро! Мы сделали все, что смогли, но на следующее утро тело собаки осталось под циновкой, а дух перешел в следующее состояние, которое, молюсь об этом, не стало ниже из-за ошибки, совершенной мной из лучших побуждений.
Сиро похоронили в самом солнечном углу сада, под большим каштаном, где осенью мы обычно играли, весело подбрасывая и ловя упавшие коричневые плоды. По традиции, на могиле собаки нельзя сооружать никакие памятники, но по возвращении отец тихонько положил на нее небольшой серый камень в память о самом верном вассале своей маленькой дочери.
Увы! Еще до того, как каштаны и листья осыпались на могилу Сиро, мой дорогой отец был похоронен на семейном кладбище в Чокодзи [16], и еще одну табличку поместили в позолоченный киот, перед которым каждое утро и каждый вечер мы искренне кланялись в знак любви и почтения.
Глава VI. Солнечный Новый год
В первую зиму после смерти отца в доме стало как-то очень пусто. Сорок девять дней, когда «душа парит у карниза» [17], я не печалилась, потому что горящие постоянно свечи и курящиеся на алтаре благовония создавали ощущение, что отец рядом. Домочадцы выполняли все ритуалы в память о любимом человеке. Для буддистов смерть — это странствие, и в течение этих семи недель матушка и Дзия спешили завершить неоконченные дела отца. Нужно было расплатиться по обязательствам, и устроить все так, чтобы на сорок девятый день душа освободилась от мирских оков и смогла бы легко отправиться в «страну покоя».
Пустота нахлынула, когда хлопоты траурных дней остались позади, и свечи на алтаре, кроме времени ежедневного богослужения, стояли теперь незажженными. По-детски буквально я представляла, как отец идет по дороге вместе со многими другими паломниками, все в белых одеждах, покрытых священными письменами, в шляпах и плетеных сандалиях — как их похоронили. С каждым днем он уходил все дальше от меня. Жизнь понемногу возвращалась в привычную колею, однако меня не покидало чувство, что все изменилось. Работая, Дзия больше не напевал старинные народные песни, а веселый прежде голос Иси стал настолько безжизненным, что мне уже не хотелось слушать ее сказки. Бабушка тратила больше времени, чем раньше, на полировку медных украшений нашего алтаря. Матушка, как обычно, занималась своими делами спокойно и тихо, но улыбка ее теперь стала горькой. Мы с сестрой по-прежнему шили и читали вместе, но шутить и выпрашивать сладости совсем не хотелось. А когда вечером семья собиралась у жаровни в бабушкиной комнате, разговор обязательно переходил на печальные темы. Даже в комнате для прислуги дух веселья исчез, хотя гомон и смех иногда долетали к нам вместе со стуком рисовой толокушки да скрипом прялки.
В те месяцы мы с мамой часто ходили в храм, и это было для меня самым большим утешением. Ее служанка Тоси всегда следовала позади нас, неся цветы, которые мы потом клали на могилы. В первую очередь мы шли поздороваться с моим почтенным учителем-монахом. Он угощал нас чаем и пирожными, а после мы вместе отправлялись на кладбище. Рядом шел мальчик-послушник с деревянным ведром с водой и с тонким бамбуковым ковшом, плавающим на поверхности. Поклонившись могилам в знак уважения к усопшим, мы поливали из ковша подножия высоких серых камней. Люди в Нагаоке настолько преданы прошлому, что, даже спустя много лет после смерти моего отца матушка, посещая могилу мужа, каждый раз находила камни влажными от «излияний памяти» его друзей и бывших слуг.
Пятнадцатого февраля, когда отмечается день смерти Будды [18], именуемый Днем вхождения в вечность, мы с Тоси отправились в храм, взяв в подарок учителю лаковую коробочку с пельменями. Яство приготовили в форме разных животных, представив таким образом скорбящих у смертного одра Будды, где присутствовали все живые существа, кроме кошки [19]. Старый добрый монах, поблагодарив, взял пару пельменей палочками для еды, переложил в тарелку и поставил на несколько минут перед алтарем, прежде чем убрать до времени обеда.
С глубоким чувством учитель сообщил нам, что должен попрощаться, так как скоро навсегда покинет Чокодзи. Тогда я не могла понять, почему монах оставляет храм, где долго служил и которому так предан. Однако позже я узнала, что, хотя учитель изначально был человеком набожным и строго придерживался храмовых ритуалов, его разум привел его к новому проявлению веры — монах присоединился к Воинству избранных, которые добровольно принимают нищенство во имя того, во что верят.
Как-то вечером после сильного снегопада мы с бабушкой уютно