Но самой моей любимой частью приготовлений было время, когда мы с достопочтенной бабушкой устраивались перед алтарем и делали приветственное украшение.
Мне всегда нравилось помогать ей в этом. Иси и Тоси принесли из огорода несколько овощей необычной формы, охапку сушеных стеблей конопли, очищенных от верхней шелухи, а с кухни — много-много сомэна — что-то вроде мягких длинных макарон. Достопочтенная бабушка взяла причудливо изогнутый огурец, один конец которого имел форму запрокинутой головы, и сделала из него лошадку, использовав метелку от початка кукурузы для гривы и хвоста, а стебли конопли — для маленьких, но устойчивых ножек. Из небольшого толстого баклажана получился буйвол, с рогами и ногами из конопли, а из полувысохшего сомэна — упряжь для обоих животных. Закончив фигурки, бабушка осторожно поставила их на алтарь. У меня тоже получилось кое-как смастерить несколько фигурок жеребят и телят.
Пока мы трудились, Дзия принес небольшие листья лотоса с чуть увядшими, завернувшимися краями, похожие на миниатюрные изогнутые тарелочки. Еще он принес невиданные прежде овощи — несколько маленьких желтых и красных шариков, которые, как я теперь знаю, называются помидоры.
После того как Иси наполнила импровизированные тарелочки из листьев лотоса овощами и всеми видами фруктов, за исключением персика [35], достопочтенная бабушка протянула по верху киота сомэн, сплетенный в виде изящных фестонов, и привязала к нему маленькие фиолетовые баклажаны и миниатюрные желтые и красные помидоры.
Затем Иси притащила из кухни лесенку, взобралась по ней, и подвесила под потолком фонарь Бона. Фонарь представлял собой простой белый бумажный куб, перевитый тесьмой с распущенными концами, но, когда его зажигали, от тепла огня внутри он начинал крутиться, и многочисленные нити тесьмы, взлетая, опадая и трепеща, становились похожи на стайки маленьких порхающих птичек. Это было завораживающее зрелище.
Обрядовое значение украшений и причудливых зверушек из овощей затерялось в тумане времен, объяснению поддавалось лишь использование листьев лотоса в качестве импровизированных блюдец, потому что лотос — это священный цветок. О нем много сказано в буддийских писаниях, особенно где повествуется об искушениях Будды, когда тот жил отшельником на Снежной горе.
Однажды на рассвете погрузившийся в размышления Будда вдруг услышал необычайно сладостное пение. Завороженный красотой голоса, он слушал с волнением и восхищением, ибо в звуках этой мелодии ему постепенно открывалась суть спасения души. Внезапно песнь прервалась. Он ждал, но напрасно: кругом было тихо. Поспешив к краю обрыва, Будда заглянул в укрытую туманом долину и увидел там отвратительного демона, который с насмешкой обратил свой взор к разочарованному и встревоженному Будде. Искренне просил Будда дать ему дослушать песнь до конца, но демон отвечал, что не сможет петь, пока не утолит свой голод человеческой плотью и жажду свою человеческой кровью. Только тогда он продолжит петь, и священное знание о спасении откроется всему человечеству.
Заветное видение Будды, что он сам должен принести миру благую весть, начало угасать, и он в отчаянии воскликнул:
— Утоли голод моей плотью, утоли жажду моей кровью, но продолжай песнь свою, пока не спасется каждая душа!
И, сбросив с себя одеяние, самоотверженный отшельник прыгнул со скалы. Внезапно солнечный луч озарил долину, коснулся вод озера и осветил плывущий по ним лотос с распустившимися листьями и одним нераскрывшимся бутоном. Когда Будда прыгнул, бутон тут же распустился, и на его снежные лепестки мягко опустился тот, кому суждено было дать трети мира веру, намного превосходящую всё то, что люди знали прежде.
Возвышающаяся чашечка в центре цветка лотоса и сегодня называется утена, что означает «трон», а сами цветы, живые или искусственные, всегда присутствуют у буддийского алтаря.
Незадолго перед заходом солнца мы собрались вместе, ведь сумерки — это час встречи. О-Серай-сама традиционно представляли безликим духом, прискакавшем на белоснежном коне «из страны тьмы, с берегов неизвестности, из пристанища мертвых».
Как и все дети, я всегда с радостным нетерпением ждала появления предков, а после смерти отца этот праздник стал мне особенно дорог, и, когда семья собралась у алтаря, мое сердце забилось от волнения. Все, даже слуги, оделись в новые одежды — простые, недорогие, но новые. С наступлением сумерек зажгли фонарь, раздвинули сёдзи, открыли настежь входные двери, освободив тем самым путь от дороги до самого алтаря. Мы по двое вышли в распахнутые двери, спустились по ступенькам крыльца, где обычно снимают обувь, и по каменной дорожке прошли к широко раскрытым входным воротам. Там Дзия выложил небольшую охапку стеблей конопли [36] — всего тринадцать штук — вокруг маленькой кучки пушистой сухой травы. У ворот мы разделились: Дзия и Есита встали с одной стороны дорожки, достопочтенная бабушка, мама, я, Иси, Кин и Тоси — с другой.
Затем все почтительно опустились на землю, склонили головы и стали ждать. Брат уехал в Токио, поэтому разжигать Пламя Чистоты полагалось достопочтенной бабушке и помогавшей ей Иси. Кресало из кремня высекало искры, которые, падая в сухую траву, восставали легкими язычками пламени.
С наступлением сумерек город совсем затих, но повсюду виднелись сотни крошечных костров, разведенных у каждых ворот. Совершив поклон, я почувствовала, как мое тоскующее сердце притягивает дух отца. Вдалеке послышался едва уловимый топот. Стало понятно — белоснежный конь уже близко. Пламя костра из конопляных стеблей внезапно угасло. Слабое дуновение теплого августовского ветерка коснулось моей щеки, и в сердце воцарились покой и умиротворение. Мы встали и, склонив головы, не спеша двинулись обратно в дом. Мы шли по внешним краям дорожки — по двое, на расстоянии друг от друга, сохраняя между собой священное пространство, достаточное для возможного прохода. Подойдя к киоту, матушка негромко ударила в гонг. Мы все вежливо поклонились, будто приветствуя желанного гостя. По