Следующие два дня фонари горели повсюду. Люди носили их с собой, фонари украшали каждый дом, каждая улица была увешана ими. Ночью кладбища как будто наполнялись светлячками — над каждой могилой висел маленький белый фонарик, раскачивающийся под аркой, сплетенной из стеблей пампасной травы. То было счастливое время для всей страны, единственные дни в году, когда не погибала ни рыба, ни птица, ни даже насекомое. Рыбаки бродили по улицам в праздничных нарядах, куры кудахтали в своих бамбуковых клетках, сверчки, которых дети так любят ловить и держать в маленьких коробочках, пели на деревьях свои оглушительные песни, не рискуя попасться на шест с липким острием. А всякого рода благотворительность становилась в эти дни особенно щедрой. Чаши для подаяния у монахов были полны, плетеные корзины с едой накрывали листьями лотоса и ставили у могил, чтобы бедняки могли унести их, когда погаснут праздничные огни. Даже грешники в аду, если их сердца искренне жаждали спасения, получали второй шанс в эти милосердные дни.
В доме царила атмосфера добрых мыслей, бескорыстных поступков и искреннего веселья. Мы чувствовали, что дорогим гостям, духам, нравятся наши простые радости — новая одежда, взаимные любезности и разделенные с ними ежедневные трапезы из фруктов, овощей и рисовых пельменей. Лицо достопочтенной бабушки с каждым часом становилось все более умиротворенным, матушка сияла спокойным довольством, слуги без умолку болтали и смеялись, а мое сердце переполняла тихая радость.
В предрассветных сумерках четвертого дня Дзия снова отправился за цветами лотоса, а матушка поставила перед алтарем свежее угощение. Когда свет зари почти поглотил мягкие отблески фонаря, мы собрались для прощания с духами.
Прошедшие дни были счастливыми, и, думаю, всем нам стало грустно, когда после прощальных глубоких поклонов матушка встала и подняла циновку перед киотом. Она сложила ее вдвое, разровняла, потом связала концы травой — получилось что-то вроде маленькой ладьи, в средине которой она пристроила арку из согнутых конопляных стеблей. Под эту арку мы положили тарелочки из листьев лотоса с колобками из риса и сырого теста — подарок птицам от О-Серай-сама. Затем на импровизированной ладье расставили зверушек из овощей и все украшения алтаря, на арку подвесили белый качающийся фонарь, и мы с мамой, Иси и Тоси, неся в руках такую вот лодку, отправились к реке.
Утро только начиналось, но улицы были полны людей, а в воздухе кружили птицы, предчувствуя угощение. Подойдя к берегу, все, кроме Дзии, поднялись на мост и оттуда смотрели, как наш слуга спускается по скользким вырубленным ступеням, присоединяясь к собравшейся внизу толпе. Там каждый присутствующий держал в руках подобную же ладью, нагруженную снедью и с маленьким раскачивающимся фонариком.
— Смотри, — прошептала Иси, когда Дзия принялся высекать огонь, чтобы зажечь наш фонарик, — наши почтенные предки, согретые восходящим солнцем, с началом прилива отправятся в путь.
Тишину нарушали лишь громкие крики птиц. И вот из-за далекой горы внезапно сверкнул первый луч солнца, и сотни озаренных силуэтов наклонились к воде, чтобы спустить в реку импровизированные лодочки. Все стояли и смотрели, как их ладьи кружатся и уплывают по течению, а сверху кружатся стаи птиц, кричащих в знак благодарности. Одна лодочка перевернулась.
— Мой О-Серай-сама сошел и отправился в неведомую страну! — воскликнула старушка и, не дожидаясь развязки, стала взбираться вверх по склону, чтобы с легким сердцем вернуться домой.
Когда совсем рассвело, все ясно увидели, как вдалеке поднимаются и опускаются на волнах маленькие лодочки, на которых поблескивают крошечные белые фонарики. Люди ждали, пока на небосводе появится краешек солнца, и, когда его щедрые лучи хлынули вниз, от склонившихся фигур на берегу донесся рокот, подхваченный эхом: «Прощай, О-Серай-сама! Приходи в следующем году. Мы будем ждать тебя!»
Толпа начала рассеиваться — участники общей церемонии с ясными лицами расходились по домам. Довольные, мы с матушкой шли рядом, а Иси, Тоси и Дзия, беззаботно болтая, следовали за нами. Неизбывная тень печали на лице матери в дни праздника как будто совсем исчезла и более не возвращалась. Я почувствовала, что отец действительно навестил нас, подарив нам утешение и поддержку. Теперь он снова ушел, но оставил после себя не одиночество, а покой.
В тот же день, когда Иси разбирала мои украшения для волос, взгляд ее задержался на увитой цветами заколке из полированного серебра. На заколке был выгравирован герб, края которого сверкали, как драгоценные камни.
— Это не герб Инагаки, — заметила я.
— Да, это родовой герб достопочтенной бабушки из Эдо, — ответила няня, закрывая шкатулку. — Искуснейшая работа. Все, что дарит тебе достопочтенная бабушка из Эдо, всегда красивое и редкое.
— Почтенная бабушка из Эдо никогда не присылала подарков ни моему отцу, ни маме, — удивилась я.
— Верно, никому, кроме тебя, — ответила Иси. — Она всегда вспоминает о тебе в праздник, когда приветствует и чествует предков Инагаки.
Мне было удивительно, что я — единственный член семьи, получающий подарки от достопочтенной бабушки из Эдо. Впрочем, удивление длилось недолго. Японский ребенок редко спрашивает о том, чего ему не говорят. Да и вообще, в японской жизни так много устоявшихся вещей, которые принимаются как должное, что я не стала задумываться над этим вопросом. И только когда выросла, мне довелось узнать, что достопочтенная бабушка из Эдо была родной матерью моего отца, а моя дорогая достопочтенная бабушка, которой я стольким обязана, на самом деле — моя прабабка.
Когда мой дед скоропостижно скончался, оставив наследником семилетнего отца, достопочтенная бабушка стала хозяйкой дома своего умершего сына и заменила мать его ребенку. То, что молодая вдова — мать отца — не могла больше оставаться в собственном доме, было следствием порока японской семейной традиции. Будучи полезной во времена ее возникновения, эта традиция впоследствии привела ко многим несчастьям, как это всегда бывает, когда мир движется слишком быстро, а обычаи за ним не поспевают.
Реставрация 1868 года не была внезапной. На протяжении многих лет в Японии шла политическая борьба. В результате страна разделилась на два лагеря: тех, кто считал, что императорская власть должна включать в себя как священные, так и светские полномочия, и тех, кто полагал, что сёгун, как военный правитель, должен снять все государственные тяготы с плеч священной фигуры императора.
Мой дед верил в восстановление императорской власти, но отец его супруги, будучи хатамото — телохранителем сёгуна, — конечно же, был убежденным сторонником противоположных взглядов. В