Дед скончался совершенно внезапно, когда находился в Эдо — это старое название Токио — по служебной надобности. Рассказывали, что он тяжело заболел сразу после того, как в особняке его тестя был устроен роскошный прием. На пиру присутствовало несколько видных политиков. О том, что мой дед понимал возможные последствия того собрания, свидетельствует то, что на прием, как потом выяснилось, он отправился в белом погребальном кимоно, надетом под полагающийся парадный костюм камисимо.
В те годы, когда сердце Японии надрывалось и государство изо всех сил сопротивлялось отмене установленных веками, пусть даже и спорных традиций, такое событие не было чем-то необычным. Неудивительно было и спокойное принятие дедом своей судьбы. То была самурайская верность своему долгу и храбрость в признании поражения. В разных странах традиции различны, но везде ценится верность и храбрость.
Не меньшая трагедия постигла его молодую жену — мою бабушку, которой было немногим более двадцати, когда она овдовела. При обычных обстоятельствах она стала бы почетной вдовой-матерью семилетнего наследника — моего отца, но в силу всем понятной, хотя и внешне не проявленной ситуации этой гордой, глубоко несчастной женщине оставалось лишь одно. Стала ли она жертвой честолюбия своего отца или его верности долгу, не знаю, но молодая вдова смиренно отреклась от семьи мужа и, сменив фамилию Инагаки на свое посмертное имя, вернулась в свой прежний дом. По тогдашним представлениям, то было самое позорное положение, в котором могла оказаться жена самурая. Ее презирали так же, как презирали бы воина, который храбро идет на поле боя и тут же трусливо бежит домой, не дождавшись начала сражения.
Несколько лет молодая вдова вела затворническую жизнь в отцовском доме, посвящая свое время классической литературе и изящным искусствам, а затем ей предложили важную должность домоправительницы в замке даймё Сацумы [37].
Сацума в то время играла заметную роль в японской политике. Именно этот даймиат в одиночку бросил вызов британской Восточной эскадре, когда молодой самурай зарубил английского торговца Ричардсона, посмевшего помешать церемониальной процессии его владыки [38]. Правитель Сацумы являлся самым могущественным даймё в Японии. Его дом, как и все поместья высокопоставленных лиц в феодальные времена, был разделен на две части: одна служила чем-то вроде официальной резиденции, другая же отводилась для семьи и домашней жизни. Хозяйством полностью управляли женщины. В больших поместьях с многочисленной прислугой дамы, управлявшие всеми домашними делами, должны были обладать способностями, сравнимыми с чиновниками государственного аппарата. Среди подобных домоправительниц моя бабушка заняла не последнее место.
Ее таланты заметили скоро. Бабушка стала гувернанткой маленькой девочки-принцессы. В должности она оставалась до тех пор, пока ее подопечная не достигла возраста невесты, когда к ней были приглашены учителя для подготовки к замужеству. После этого бабушку, назначив ей щедрое пожизненное довольствие, с почестями отпустили со службы. Увольнение было поэтически сформулировано как «сожаление о том, что полная луна исчезает в клубах облаков, оставляя после себя мягко струящиеся волны света, которые пребудут с нами навсегда, в виде негасимых теплых воспоминаний».
Я никогда не видела достопочтенную бабушку из Эдо собственными глазами, но всегда ясно представляю ее, когда заглядываю в свое сердце. Живя в самом большом поместье Японии, среди богатства и роскоши, в обстановке признания ее образованности и природных талантов, уважения и привязанности своей любимой подопечной принцессы, мыслями она все же обращалась к своей маленькой внучке, которую она никогда не видела. Это был не только зов любви — хотя мне хочется думать, что любовь тоже присутствовала, — вдова самурая искала новый нелегкий путь, чтобы подтвердить свою верность супружескому обету.
Лишившись дела всей жизни, не по собственной вине или воле, бабушка неукоснительно, как подобает самураю, помнила про свой невыполненный долг. И пока могла, эта женщина каждый год посылала одну из самых дорогих для нее вещей своей маленькой внучке. Внучке, которая, как говорили, была очень похожа на нее — вплоть до кудрявых волос, — чтобы девочка носила подарок в знак уважения духам рода Инагаки. Духам, перед которыми сама бабушка уже не могла преклониться, но которых помнила и чтила. Ее беспомощность что-либо изменить была трагедией. Ее усилия — трогательными до слез. До последнего вздоха бабушка оставалась верна своему долгу.
В каждой стране свои представления о долге. Японец никогда не ослушается призыва исполнить долг. Подростки, юноши и девушки, взрослые мужчины и женщины, старики — как бы далеко они ни уехали, как бы ни сроднились с новыми местами, — даже живя в самом благополучном окружении, будут всю жизнь терзаться сердцем и разумом из-за оставшегося не исполненным долга. Ничто не может воспрепятствовать зову сердца, работе разума, молитве души, направленных на то, чтобы хотя бы частично достичь недостигнутой цели. Такова сущность души Японии.
Прощаясь с моей бабушкой, принцесса на выданье в знак благодарности подарила ей то, что носила сама, — платье с гербом их дома. Спустя много лет, когда мне исполнилось десять, бабушка прислала мне на праздник Бон это настоящее сокровище. Я хорошо помню тот день. Иси отвела меня в комнату, чтобы одеть к праздничному вечеру. На одной из высоких лакированных стоек, на которых развешивали одежду для проветривания, висело роскошное летнее платье из бледно-голубого льна, украшенное изящным узором, изображавшим семь осенних трав. Помню, мне тогда показалось, что ничего красивее я никогда не видела.
— О, Иси, — воскликнула я, — это прекрасное платье — для меня?
— Да, Эцу-бо-сама. Достопочтенная бабушка из Эдо прислала его тебе на праздник.
Платье оказалось слишком велико, и Тоси пришлось ушить его в плечах и в талии. Одевшись, я отправилась показаться достопочтенной бабушке и маме, а затем пошла в комнату отца.
— Это я! — сказала я, опустившись на колени перед закрытой дверью в ожидании разрешения войти.
— Входи!
Я отодвинула сёдзи. Отец читал. Он с улыбкой поднял на меня глаза. Каково же было мое удивление, когда, взглянув, он быстро соскользнул с подушки и с торжественным видом церемонно объявил:
— Добро пожаловать, принцесса Сацумы!
Затем отвесил глубокий поклон.
Конечно, моя голова немедленно склонилась до пола. Хотя отец смеялся, я, подняв взгляд, все же каким-то неуловимым образом почувствовала, что под его улыбкой скрывается нечто более глубокое, чем просто шутливое преклонение перед гербом старшего рода: гордость и печаль, а может быть, даже боль, жестокая отчаянная боль в сердце сильного мужчины, чья вскинутая рука с мечом оказалась бессильной.
Глава X. День птицы