Через несколько недель пришло толстое, увесистое письмо, обклеенное множеством марок. После очередного разговора в бабушкиной комнате брат отправил Дзию с продолговатой лаковой шкатулкой, перевязанной тесьмой, в которой, как я знала, лежало общее послание — «круговое письмо», ко всем родственникам. В каждом доме Дзия ждал, пока послание прочтут, и только после этого относил письмо по следующему адресу. В тот день мама была особенно задумчива, а бабушка с длинной тонкой трубкой в руке сидела у очага, молчаливая и строгая. Этой маленькой трубки хватало всего на три затяжки, и, набив табак пару раз, бабушка обычно сразу убирала ее. В тот день она, казалось, совсем позабыла о трубке и долго сидела с ней, давно потухшей, в руках.
На следующее утро был устроен семейный совет. В Японии всегда было принято решать важные семейные дела на собрании старших родственников. У нас семейные советы собирались нередко, но, будучи самой младшей в семье, да еще девочкой, я, конечно, не принимала в них участия. Не мне было решать, не пора ли снова выставлять на торги участок земли или продавать какой-нибудь из фамильных свитков.
С тех пор как я себя помню, мы всю жизнь распродавали наше имущество. Я и сестра настолько привыкли к тому, что в большую кладовую вместе с верным Дзией заходит скупщик, что даже загадывали, с чем они выйдут на этот раз — с небольшой коробкой в руках или с тяжелым свертком на плечах. Каждый раз, когда мужчины шли смотреть вещи, вид у матушки становился озабоченный, а отец смеялся и говорил: «В старой жизни находилось место бесполезной красоте, а для новой нужна лишь убогая практичность».
Над одним отец никогда не смеялся. Когда велись переговоры о земле, он всегда был серьезен. Внешние границы нашего некогда большого поместья год от года стягивались к дому, но отец не продал ни дюйма сада, в который выходили окна бабушкиной комнаты. После его смерти брат проявил не меньшую заботу. Бабушка, пока была жива, могла любоваться своим садом, ручьем, стекавшим по небольшому склону, и азалиями среди стройного бамбука, как и много лет назад.
Тот семейный совет был самым долгим из всех, что собирались после смерти отца. Вместе с тетушками присутствовали двое седовласых дядей, еще две тети и молодой дядя, который специально для этого приехал из Токио. Пока родственники совещались, я занималась у себя в комнате. Вдруг за моей спиной раздалось тихое «Можно?», и в дверях появилась Тоси с весьма взволнованным видом.
— Маленькая госпожа, — сказала она с необычайно глубоким поклоном, — ваша почтенная матушка просит вас прийти в комнату к гостям.
Я вошла в большую комнату, где совещались родственники. У токономы сидел брат, рядом — двое престарелых дядей и молодой дядя из Токио. Напротив сидели достопочтенная бабушка, четыре тети и мама. Чай уже подали. Перед гостями стояли чашки, кто-то уже держал ее в руках. Когда я отодвинула дверь, все присутствующие подняли головы и посмотрели на меня так, будто видели впервые. Я немного опешила, но, конечно, сделала низкий церемонный поклон. Матушка махнула мне рукой, и я опустилась на циновку рядом с ней.
— Эцу-ко, — мягко сказала она, — боги благосклонны к тебе: твоя судьба невесты решена. Твой почтенный брат и твоя почтенная родня много думали отвоем будущем. Будет правильно, если ты выразишь свою благодарность богам.
Я отвесила долгий низкий поклон, прикоснувшись лбом к полу. После чего вышла из комнаты и вернулась к своим урокам. У меня и в мыслях не было спросить, кто же мой жених. Я вообще не думала о своей помолвке как о чем-то личном. Это было семейное дело. Как и все японские девочки, я с детства, как само собой разумеющееся, знала, что когда-нибудь выйду замуж, но это была далекая данность, о которой стоит переживать, только когда придет время.
Я вовсе не ждала свадьбы, но и не боялась. Я просто не думала о ней. То, что мне еще не было и тринадцати, не имело никакого значения. Так к этому относились все девочки в Японии.
Формальная церемония помолвки состоялась через несколько месяцев. Она была не такой сложной, как свадьба, но имела очень важное значение, — в традиционных семьях обручение считалось столь же священным, как и сам брак. Более того, разорвать его было даже труднее, чем брачные узы.
В тот день во всем доме царило плохо скрываемое волнение. Слуги, которые всегда проявляли личную заинтересованность в делах семьи, украсили куст нандины [39] у крыльца особенными бумажными куколками, чтобы привлечь хорошую погоду, и очень обрадовались последовавшему результату. Даже матушка, которая в ответственные моменты всегда казалась спокойней обычного, рассеянно бродила по дому и давала ненужные указания служанкам.
— Будь осторожнее, когда пудришь лицо Эцу-ко-сама, — зачем-то наставляла она Иси. — Пудра должна ложиться ровно.
А когда пришла парикмахерша, матушка вновь заглянула в комнату, чтобы распорядиться: «Волосы Эцу-ко-сама должны быть идеально прямыми».
Когда приготовления закончились, я прошла в комнату бабушки, чтобы с ней поздороваться. Ее добрая улыбка была теплее обычной, и мы успели немного поговорить, прежде чем нас позвали к завтраку. Когда мы выходили из комнаты, бабушка напомнила, что сегодня День птицы.
— Да, я знаю, — ответила я, — церемония обручения всегда проходит в День птицы. Почтенная бабушка, а почему так?
— Не забывайся! — улыбнулась она, положив руку мне на плечо, когда мы спускались с крыльца. — Твои родственники выбрали этот благословенный день с пожеланием, чтобы судьба окружила твою жизнь шелками и парчой, и их было так же много, как перьев у птиц.
Пожилой дядя Мацуо, которого все называли господин Омори, прибыл из Киото за несколько дней до событий и остановился в доме сватов. Церемония должна была состояться в первой половине дня, а не на закате, поэтому около полудня, войдя в нашу лучшую комнату, я обнаружила, что все уже собрались. Возле токономы на подушке, выпрямив спину, сидел дядя Мацуо. Лицо у него было приветливое, и в общем он мне понравился.