Матушка всегда принимала неизбежные обстоятельства со смиренной покорностью, но тут ситуация была настолько необычной, что повергла ее в недоумение. Из поколения в поколение японские матери, считая, что место, где предстоит жить девушке, предначертано богами, отправляли своих дочерей-невест в дальние провинции, поэтому мой отъезд в Америку не вызывал особенных опасений. Но для невесты попасть в дом, где нет ни свекрови, ни старшей сестры — никого, кто мог бы поделиться своей мудростью и обучить новобрачную укладу ее новой семьи, было серьезной проблемой. Положение нельзя было обсуждать на семейном совете: ведь меня уже связывали с Мацуо узы, не слабее брачных, а в жизнь его семьи члены семьи Инагаки не могли вмешиваться. В этой сложной ситуации матушка пришла ко мне, чтобы впервые посоветоваться со мной о семейных делах. Кажется, за тот час разговора с матушкой я превратилась из девочки в женщину.
Мы решили, что теперь главная задача — как мне подготовиться к неизвестной жизни в чужой стране, где мои родственники уже не смогут мне помогать. Конечно, все в доме были очень взволнованы, каждый пытался дать совет, но единственное практическое предложение высказал брат. Он сказал, что я должна получить английское образование. Это означало, что меня нужно отправить учиться в Токио.
Всю ту зиму домашние готовили меня к новой школе. Трогательность этих приготовлений я не осознавала, да и никто из нас, думаю, не осознавал. Матушка вечер за вечером склоняла свою величественную голову над прекрасными вышитыми одеждами, стежок за стежком перешивая искусную работу рук, обретших покой много лет назад. Иси красила шелк и шила из него простую одежду, подходящую для моей школьной жизни. Пришлось продать много вещей. Бабушка и мать шли на любые жертвы, хотя иногда их лица застилала печаль. Брат, казалось, потерял всякую привязанность к дорогим старинным вещам и расставался с ними без всякого сожаления.
— Эти вчерашние сокровища больше не пригодятся, — часто говорил он. — В таком бедном доме, как наш, нет смысла держать десятки сундуков с доспехами бывших вассалов. Они очень пригодились в прошлом, но сегодня сыновья наших предков воюют на поле коммерции. Теперь только бизнес — путь к богатству. В новом мире деньги — единственная сила.
Тогда я мало задумывалась о словах брата, но сейчас мне больно вспоминать, как превосходные мечи с украшениями из золота, серебра и бронзы продавались почти за бесценок. Перед глазами вновь возникают огромные весы скупщика всякого железного хлама. Я ясно вижу, как они резко опрокидываются под тяжестью мечей, бывших когда-то гордостью благородных мужей Японии.
Однажды холодным вечером я зашла в комнату к бабушке и устроилась рядом с ее подушкой, возле очага, как в те дни, которые уже казались мне далеким прошлым. За год мы несколько отдалились друг от друга. Я была уже не той маленькой девочкой, которую она могла порадовать сладостями, увлечь поучительными сказками и научить хорошим манерам. Я чувствовала, что, как бы ни любила меня бабушка, новые обстоятельства, а с ними и мое будущее, ей непонятны. В тот вечер, разговаривая с ней, я осознала, что самурайская выдержка может сделать человека готовым к любой судьбе.
Мы сидели в комнате, освещенной лишь мягким светом тлеющих углей. Было очень тихо. Бабушка рассказала мне, как в точно такой же день шестьдесят лет назад она — невеста — покинула родной дом в далекой провинции и отправилась к мужу в Нагаоку. Большинство невест ее сословия ежегодно с пышной процессией приезжали на праздник в свои бывшие семьи. Но несмотря на то, что каждый Новый год и в летние праздники к родителям посылались гонцы с расспросами и подарками, бабушка, войдя в свадебный паланкин, так никогда и не увидела больше ни своего дома, ни своих родственников. В те времена люди путешествовали медленно, а расстояния измерялись не милями, а затраченным на дорогу временем. Путь бабушки был долгим. Она покинула дом в ночь полнолуния, и уже новая полная луна смотрела с неба, когда паланкин невесты внесли в ворота ее нового дома.
— Мне, как тебе сейчас, было четырнадцать лет, — рассказывала бабушка, — и когда процессия проходила через незнакомые земли, поднимаясь на горы и переправляясь через широкие реки, многое меня удивляло. Я побывала не только в Киото, но и во многих еще других провинциях. При въезде в каждую мы подолгу ждали, пока чиновники, сопровождавшие процессию, уладят формальности и получат для нас разрешение двигаться дальше. Во время таких остановок моя кормилица всегда была рядом с моим паланкином, копьеносцы и «шесть плеч» — носильщики-кули стояли тут же, поэтому я не боялась. Но мир казался мне огромным и непонятным. Люди, среди которых я оказалась, сильно отличались от моих родных. Их обычаи были непривычны, даже их речь и произношение были совсем другими. Будто я и не в Японии вовсе!
В последнее время я много думаю о тебе и о той неведомой стране, куда посылает тебя судьба. Запомни, Эцу-бо, — голос бабушки звучал непривычно мягко, — где ты живешь — неважно. Жизнь самурая, мужчины ли, женщины, везде одинакова: верность господину, бесстрашие при защите его чести. В том далеком твоем будущем доме помни бабушкины заветы. Всегда будь верной мужу и будь на страже его чести. Это принесет мир в вашу семью.
Глава XI. Мое первое путешествие
Стояла одна из тех долгих зим, что нередко накрывают Нагаоку. Пять месяцев мы видели вокруг только снег. Ранней весной родственники из Токио написали, что с моей будущей школой все решено и можно приезжать. С того дня я с нетерпением ждала, когда горные дороги станут проходимыми и схода лавин можно будет не опасаться. Как только станет возможным отправиться в путь, брат отвезет меня в столицу.
И вот дамбы просохли — именно там снег всегда таял первым, и мы, прощаясь с моими подругами по Нагаоке, отправились на прогулку — собирать первую зелень. Солнечным утром мы, в фиолетовых платках и кимоно, накинутых на яркие юбки, разбрелись по склонам дамбы. У каждой с собой были маленькая корзинка и бамбуковый нож. По округе разносился смех и веселые переклички, мы бродили по берегу, соревнуясь, сколько разной зелени каждая из нас сможет набрать. Впоследствии я часто вспоминала тот счастливый день как прощание с домом и с детством.
Наконец почтальоны сообщили, что снежные шапки в горах стаяли и склоны чисты. Настал день отъезда. С ликованием и грустью в сердце я попрощалась с достопочтенными бабушкой и матушкой. Иси со