Подозреваю, что отец знал об этой моей варварской забаве, так как я всегда брала для этой цели его фукусу [45] из лилового крепа: подлинная отцовская вещь придавала игре толику реальности. Однако стоило мне услышать шаги достопочтенной бабушки на крыльце, и я тут же возвращала голову куклы на место, дабы избавить бабушку от очередного расстройства, что я становлюсь слишком дерзкой и грубой, а потому судьба никогда не подарит мне мужа. Пока мы проезжали по городу, я с любопытством рассматривала замок. Ведь в нем жила наша бабушка Коморо, прежде чем отправиться к своему будущему мужу в Нагаоку! Замок наполовину утопал в деревьях, сквозь ветви проглядывали серые, закругленные углы многочисленных крыш. Главное здание было похоже на широкую пагоду, возвышающуюся над наклонной стеной из шестигранных камней — «черепашьим панцирем» всех японских замков.
От Коморо до Нагаоки! Должно быть, юной девушке, сидящей в раскачивающемся свадебном каго, это путешествие показалось таким долгим! Вспомнилось, как достопочтенная бабушка рассказывала о своем путешествии длиною в месяц. Я попыталась заглянуть вперед. Боги Идзумо, заведующие всеми браками, предписали такую же судьбу многим невестам нашего рода. Все шло к тому, что и мне суждено было пойти по стопам своих предков.
В месте, где нам следовало пересесть в каго, я опозорила себя. Я с самого начала боялась в него садиться. Дело в том, что от долгого пребывания в раскачивающейся корзине у меня постоянно кружилась голова — чуть не до обморока. К тому же, в тот день шел сильный дождь, и горная тропа была скользкой. Я держалась изо всех сил, но в конце концов мне стало так плохо, что брат велел снять с лошади поклажу и, втиснув меня между подушками на седле, соорудил крышу из циновки. Затем, пренебрегая своим удобством, брат всю дорогу в гору шел рядом со мной, а кули с двумя каго следовали за нами.
На перевале нам показалось солнце. Я выглянула из импровизированной палатки и заметила, что брат весь мокрый и трясется, как когда-то мой бедный Сиро, попав под дождь. Устыдившись, я извинилась перед ним.
— Укачивание в каго — великий усмиритель гордости, Эцу-бо. Боюсь, ты потеряла право называться «храбрым сыном» своего отца.
Я рассмеялась, но щеки мои горели от стыда. Брат помог мне спуститься на землю и указал на широко раскинувшееся облако дыма, лениво стелящееся над конусообразной горой.
— Это указатель на Логово грабителей, — сказал он, — помнишь про такое?
Конечно, я помнила. Историю о маленьком постоялом дворе на вершине горы, где переночевать стоило так дорого, что люди называли его «логовом грабителей», не раз рассказывал отец. Я была уже большой, когда узнала, что на самом деле это обычный постоялый двор, а не притон разбойников, где с путников вымогают деньги. Спускаясь с перевала, мы миновали нескольких пещер с алтарями. В одной из них мерцала горящая лампа. Огонек напомнил мне о гротах отшельников в Этиго. Мое первое в жизни далекое путешествие полнилось новыми впечатлениями. В то же время одна за другой всплывали ассоциации, связанные с прошлой жизнью. И мне вдруг подумалось, не так ли будет и в Америке?
Когда кончился дождь, кули остановился и откинул навес моего паланкина. Солнце, озарявшее склон горы, выхватывало лучами полускрытый густой зеленью огромный знак «дай». Японский иероглиф «дай» означает «великий». Знак выглядел так, будто был написан кистью. Но Дзия, однажды побывавший здесь, рассказывал, что знак сделан из стволов бамбука, густо покрытых бумажками с молитвами, которые оставляют паломники, посещающие храм на вершине горы.
Немного дальше по дороге находилась маленькая захудалая деревушка, где жила пожилая женщина по имени Миё. Миё приходилась Дзии родной сестрой, и он говорил, что мы сможем остановиться на ночь в ее доме. Место было странное, что-то вроде дешевой крестьянской ночлежки. Миё с сыном и его женой встретили нас у дверей с глубокими поклонами и многократным восклицанием «Ма-а! Ма-а!», выражающим удивление и восторг.
Через широкий вход была видна просторная комната с глиняным полом. В одном углу стояло несколько бочек, скрепленных обручами из гнутого бамбука, а с закопченного потолка свисали объемистые мешки с зерном, связки лепешек моти и сушеной рыбы, бамбуковые корзины со всякой провизией.
Мы прошли мимо группы занятых разговором паломников, только что спустившихся с горы, и, пройдя по камням через маленький неухоженный сад, добрались до комнат, где жила сама Миё. Здесь все было чисто, но бумага на дверях была залатана, циновки пожелтели от старости, а их матерчатые окантовки истерлись почти до дыр. Жизнь у Миё, верно, была нелегкой: женщина независимого склада, в нарушение всех традиций, бросила никчемного мужа и сама воспитала четверых детей. Конечно, подобное поведение не одобрялось, но Миё была решительна как мужчина. И поскольку у ее мужа не было родителей, она смогла законно оставить детей при себе.
Миё работала служанкой в нашем доме, когда брат был еще ребенком, поэтому очень обрадовалась, увидев «молодого господина». Хозяйка забёгала туда-сюда, принося нам лучшее, что было припасено, и все преподносила с поклонами и извинениями. Босые ноги женщины семенили по циновкам и проворно юркали в сандалии, когда она переступала через порог, чтобы еще раз сбегать на кухню. Одно ее очень обеспокоило. В доме были только деревянные подносы без ножек, а она никогда не видела, чтобы мой брат ел с низкого подноса. Оказалось, что в прежние времена даже самая простая еда подавалась брату на высоком лаковом столике, как и отцу. Смекалистая женщина вышла из положения следующим образом: принесла медный ковшик для риса и со множеством поклонов и виноватым «Прошу простить!» поставила на него сверху поднос перед братом. «Молодой господин» от души рассмеялся и воскликнул, что подобной чести не удостаивался даже сёгун.
Мы засиделись допоздна и очень интересно провели время. Брат рассказывал о прошлом, в том числе о многих вещах, связанных с нашим домом, но настолько для меня неизвестных, что казалось, будто он читает какую-то старую, лишь понаслышке знакомую мне книгу. Я никогда не видела его таким раскованным и беззаботным, как в тот вечер. Миё, то смеясь, то сокрушаясь, тараторила без умолку, задавая множество вопросов и постоянно сбиваясь. Она вспоминала очередной случай из детства брата, когда тот неожиданно спросил:
— А что стало с твоим мужем, Миё?
Вопрос показался мне неудобным, но Миё спокойно ответила:
— Молодой господин, «очистить свой меч от ржавчины можно только самому». Я до сих пор расплачиваюсь за свою ошибку.