— Они чистоплотные, — объясняла девочка, — разборчивы в еде и разумны в своем поведении, совсем как люди.
Мы так увлеклись беседой, что все еще болтали, когда служанка пришла убирать подушки с моей постели. Пришлось спешно собираться.
— Ну, — сказал брат, когда в моей комнате убрали и подали завтрак, — как тебе понравился дорожный ночлег?
— Соседи шумные, — ответила я, имея в виду шелкопрядов, — и, как мне рассказала дочь хозяина, оказывается, привередливые. Она говорит, что шелкопряды не терпят ни пылинки. Даже из-за засохшего листика сразу переползают на другой край лотка.
— А бабушку хозяина ты видела? — спросил брат.
— Нет, я не знала, что есть еще бабушка.
— Она рано ушла вчера вечером, наверное, чтобы не смущать нас своим присутствием. Поприветствуем ее перед отъездом.
После завтрака хозяин провел нас в комнату бабушки. То была очень пожилая женщина с благородными чертами лица и сдержанными манерами. Как только она поклонилась, стало понятно, что воспитывалась она в самурайском доме. А когда я увидела нагинату [44] с гербом, лежащую на настенной полке над сёдзи, то поняла, почему брат хотел, чтобы мы сюда заглянули.
Нагината — это длинное легкое копье с изогнутым лезвием, обращению с которым обучали женщин-самураев, чтобы в случае необходимости использовать его для защиты. Лезвие этого копья украшал герб одного из героев Северного союза. Он был перебежчиком, но тем не менее считался героем. Когда он погиб, его дочь оказалась в числе трех женщин, оставшихся защищать замок в последние часы уже проигранной битвы. Старушка со скромным достоинством пояснила, что была служанкой той самой дочери и находилась при ней в тот роковой день. Нагината на стене — это памятный подарок от ее почтенной и любимой госпожи.
Увидев нашу заинтересованность, старушка достала еще одно свое сокровище — тонкий острый кинжал когай, который вместе с метательным ножом обычно помещается в рукоять длинного самурайского меча. С незапамятных времен военное дело в Японии было целой наукой, обращение с оружием — виртуозным мастерством, и ни один воин не смел гордиться тем, что поразил врага иным способом, нежели тем, что установлен строгим самурайским кодексом. Для длинного меча мишенью могли быть всего четыре цели: макушка головы, запястье, бок и нога ниже колена. Бросок метательного ножа должен был приходиться в лоб, горло или запястье. Но для односторонне заточенного когая имелось много способов применения. Он служил ключом, запиравшим меч в ножнах; два когая использовались как палочки для еды в походе; его применяли в ближнем бою или при отступлении, чтобы перерезать вену на лодыжке умирающего товарища и избавить его от мучений; когай имел особое назначение в клановой вражде — это оружие регулярно находили торчащим в голеностопе мертвого врага, что означало: «Я жду ответ». Герб на когае говорил о том, кому принадлежит клинок, и впоследствии его не раз возвращали, воткнув в лодыжку владельцу. Когай, как непременный атрибут самурая, фигурирует во многих средневековых легендах о мести.
Мне приятно было видеть брата таким увлеченным. Да я и сама чувствовала волнение, наблюдая, как лицо старушки раскраснелось и озарилось от воспоминаний. Но ее заключительные слова заставили меня посочувствовать ей. На какое-то замечание брата она со вздохом ответила:
— Молодежь всегда с нетерпением ждет сигнала к действию, удел же стариков — воспоминания и сожаления о прошлом.
Еще раз поклонившись семье хозяина и слугам и устроившись в паланкине, я мысленно попрощалась со своими маленькими неутомимыми ночными соседями. За этот неполный день и ночь под непрекращающееся шуршание я узнала о шелкопряде больше, чем за все четырнадцать лет жизни в шелководческом крае. Пока мы ехали по ровной, однообразной дороге, я много размышляла и, кажется, именно тогда впервые осознала, что все существа, какими бы ничтожными они ни были, «разумны в своем поведении, совсем как люди».
«Удивительно, как многому мы учимся в путешествиях!» — подытожила я свои мысли и, укрыв колени накидкой рикши, настроилась на долгую дорогу.
Должно быть, я заснула, потому что, услышав голос брата, вдруг обнаружила, что лежу почти в позе «ки». Мы въезжали в большой город. Брат, привстав на стременах, указал на замок, грациозно возвышавшийся над черепичными крышами на холме.
— Это Коморо, — сказал брат, — именно отсюда происходят куклы ростом в фут.
Я улыбнулась, вспомнив наш дом и двух огромных кукол из праздничного набора, привезенных когда-то прапрабабушкой из Коморо со свадебным приданым. В те времена иметь кукол ростом в фут официально дозволялось только дочерям даймё, и весь их набор наверняка был удивительно красив. Однако в мое время, когда семье приходилось пускать к себе скупщиков подержанных вещей, чудесные куклы из Коморо с их миниатюрной лакированной и позолоченной мебелью — жемчужины японского средневекового искусства — одна за другой обретали новых хозяев. Насколько мне известно, наши куклы, стараниями расторопного старьевшика попали не в японский дом, а в руки иностранцев, за границу, и, видимо, отныне мирно пылятся где-то в музеях или частных домах Европы и Америки.
Две куклы были поломаны и потому не пригодны для продажи. Их поставили в качестве украшения на высокую полку в токономе моей комнаты. Я очень любила разыгрывать сценки из старинных легенд и использовала кукол как зрителей, когда расхаживала по комнате, изображая древнего самурая, которому предстоит исполнить какой-то ужасный долг. Головы кукол были подвижными, и это давало возможность разыгрывать с ними мою любимую историю о мести. Я клала руку на эмалевую голову куклы и, орудуя костяным ножом для бумаги вместо меча, наносила ей смертельный удар, одновременно отрывая голову от воротника из драгоценной парчи. Затем, с суровым, невозмутимым выражением лица я наскоро заворачивала голову в кусок лилового