По прошествии времени мне стали все больше нравиться наши учителя. Я перестала испытывать смущение от их бесцеремонности, когда научилась видеть скрытое достоинство, присутствующее в индивидуальности каждой из них. Наконец, я поняла, что почетное положение учителя не противоречит веселому и общительному нраву. Мои прежние, японские учителя всегда были располагающе вежливы, но неизменно высокомерны и отстраненны, — эти же улыбчивые, подвижные создания прыгали с нами в гимнастическом зале, играли в бадминтон, запросто обедали в нашей ученической столовой, где японская еда подавалась на подносах, совсем как у нас дома на маленьких столиках.
По пятницам вечером мы иногда устраивали японские представления. Достав свои цветные нижние платья — самую яркую часть японской одежды — мы развешивали их в классе, как знаменные полотнища в старинном военном лагере, сами же наряжались в разных известных личностей. Бывало, мы одалживали одежду друг у друга, чтобы сделать костюмы для своих спектаклей. Иногда какая-нибудь смелая девочка выбирала учительницу — свою любимую — и с удовольствием ее изображала. Но обычно мы ставили пантомимы по старинным историческим драмам, но без текста. Подражать настоящим актерам было бы слишком вызывающе и не по-женски. Даже в театрах женские роли по-прежнему исполнялись мужчинами, и все еще помнили времена, когда актеров называли «побирушками с берега» [46].
Преподаватели неизменно присутствовали на этих мероприятиях, смеялись, аплодировали и хвалили наши старания так же бурно и по-свойски, как если бы они были нашими ровесницами. Во время самих представлений учительницы нередко занимались вязанием, шитьем или — самое потешное из всего, что я видела в нашей удивительной школе, — штопаньем чулок.
Все же, несмотря на все большую вовлеченность в новую жизнь, меня беспокоило одно обстоятельство. Ни в школе, ни поблизости от дома Сато не было ни единого алтаря. Конечно, на утренней службе в школьной часовне читались молитвы, и они были очень красивыми и торжественными. В эти минуты мне всегда казалось, что я нахожусь в храме. Но в них не было того теплого домашнего уюта, который царил в тихой бабушкиной комнате, где у открытого киота мерцали свечи и курились благовония. Сознания близкого, оберегающего присутствия предков мне не хватало больше всего на свете.
Особенно сильно я расстраивалась от того, что не могу должным образом, как это принято, двадцать девятого числа каждого месяца почтить память отца. Перед моим отъездом из дома матушка дала мне на память свиток из особой бумаги, на котором мой дорогой священник-учитель вывел кистью посмертное имя отца. Сперва я бережно носила свиток с собой, но с началом учебы в школе у меня появилось смутное чувство, что это оскверняет священное имя и неуважительно по отношению к школе. Мне казалось, что я приношу свиток в другой мир, туда, где нет места старому. Чувствуя, что не могу хранить свиток у себя и в то же время не могу с ним расстаться, я не знала, как поступить. Однажды в выходной день я зашла к госпоже Сато. Был как раз двадцать девятый день месяца. Мы занимались шитьем, сидя на подушках у раскрытых дверей, выходящих в сад. Незаметно для себя, я перестала шить и задумалась, глядя отсутствующим взором на выложенную камнями садовую дорожку. Дорожка пролегала между двух аккуратных холмиков, огибала фонарь из тесаного камня и исчезала среди невысоких деревьев.
— О чем ты задумалась, О-Эцу-сан? — спросила госпожа Сато. — Тебя что-то беспокоит?
Обернувшись, я увидела искреннюю тревогу в ее глазах. Возможно, под влиянием школы моя сдержанность начала таять — и я поделилась с госпожой Сато своими терзаниями. Она сразу же выказала мне сочувствие.
— Мне стыдно, что у нас нет алтаря, — вздохнула госпожа Сато. — Будь мы христианами, тогда другое дело, но мы вообще не придерживаемся никакого вероисповедания. В последнее время вся эта мода на западный образ жизни… поэтому нет и киота. Но он есть в хижине монахини, в конце сада.
— В хижине монахини в конце сада! — повторила я с изумлением.
Госпожа Сато рассказала, что земля, на которой они живут, когда-то принадлежала старому храму, где проводили службы монахини. Со временем храм разорился и участок продали господину Сато — но с одним условием. Ветхая соломенная хижина, принадлежавшая служительницам храма, должна была остаться прибежищем для очень набожной старой монахини, ибо та отказалась покидать намоленное место. Вечером, пройдя по дорожке между холмами и обогнув каменный фонарь, мы направились к затворнице. За густой листвой деревьев показался маленький домик, окруженный невысокой живой изгородью. Тусклый свет свечей мерцал сквозь бумагу сёдзи, я услышала знакомое приглушенное «тон-тон-тон-тон», издаваемое деревянным барабаном, и негромкий буддийский напев. Я склонила голову, от грусти на глаза навернулись слезы.
Госпожа Сато приоткрыла неприметные бамбуковые створки ворот.
— Извините, можно войти? — тихо произнесла она.
Пение прекратилось. Дверь отворилась, и нас радушно встретила приветливая пожилая монахиня в серой хлопковой рясе. Комнатка выглядела убого, зато в углу возвышался прекрасный храмовый алтарь, покрытый позолотой и лаком. От времени и копоти благовоний он здорово потемнел. Перед золоченым Буддой лежала стопка потрепанных книг с молитвенными песнопениями и небольшой деревянный барабан, звук которого мы только что слышали. Монахиня оказалась добродушной и участливой, совсем как достопочтенная бабушка. Мне было нетрудно объяснить ей свою беду, и я показала свиток со священным именем. Подняв бумагу ко лбу, старушка отнесла ее к алтарю и с благоговением положила перед статуей Будды. Мы вместе провели простую службу, такую же, как у нас дома в комнате бабушки.
Уходя, я оставила драгоценный свиток на хранение доброй монахине. С тех пор в последнюю пятницу каждого месяца я приходила в хижину и слушала, как ее мягкий старческий голос читает молитву в память о моем отце. И на душе у меня становилось светло и спокойно.
Глава XIV. Школа
Английскому и японскому языкам в школе уделялось одинаковое время, но поскольку японский я и так знала прекрасно, то могла сосредоточиться на английском. До тех пор мои познания в этом языке были весьма ограниченными. Я умела немного читать и писать, но мой разговорный английский был едва ли понятен. Я прочитала несколько английских книг в переводе и, что было ценнее всего, накопила запас