Эти его поездки в Токио всегда были большим событием в нашей жизни, ведь он возвращался не только с интересными рассказами о путешествии, но и с подарками — диковинными и красивыми вещами. Помню, матушка сказала, что отец вернется к вечеру, и я всю вторую половину дня провела, сидя на крыльце, наблюдая, как медленно удлиняются тени деревьев в саду. Я поставила свои деревянные сандалии на ступеньку, на край самой длинной тени, и по мере того, как солнце опускалось все ниже, переставляла их со ступеньки на ступеньку, следуя за тенью. Мне почему-то казалось, что так можно ускорить превращение косой тени в длинную прямую линию, знаменующую наступление заката.
И вот — наконец! — не успела еще тень выпрямиться, как я торопливо впрыгнула в сандалии и застучала по камням, так как за воротами послышался долгожданный возглас «Окаэри!» [47]. Я едва сдерживала радость! Мне до сих пор стыдно, когда вспоминаю, как криво затолкала я впопыхах свои башмаки на полку обувной ниши. Мужчины, потные и смеющиеся, подошли к двери, где в ожидании, склонив головы к полу, собрались все домочадцы. Мы трепетали от волнения и радости, но, конечно, сдержанно произнесли положенные слова приветствия. Чинно ответив на приветствие, отец подхватил меня на руки, и мы направились к достопочтенной бабушке, которая единственная из всех домочадцев была вправе ожидать прихода хозяина дома у себя в комнате.
Тот день стал одним из «столпов памяти» в моей жизни, потому что среди всех чудесных и красивых вещей, которые появились из ивовых ящиков, внесенных на плечах слугами, была и стопка книг для меня.
Я по сей день помню названия. Десять небольших томиков из жесткой японской бумаги, перевязанные шелковым шнуром, озаглавленные «Сказки западных морей». В них были подборки из «Всемирной истории Питера Парли», «National Reader», «Wilson’s Readers», а также множество стихов и рассказов классиков английской литературы.
Многие дни, недели, месяцы и даже годы эти удивительные книги неизменно были для меня источником радости. Я и сейчас могу пересказать целые страницы из них. Помню, в одном из томов была захватывающая история о путешествиях Христофора Колумба. Перевод был не дословным, а адаптированным, так, чтобы японский читатель легко уловил основную мысль, не утопая в огромном количестве непривычных деталей. Подробности открытий Колумба излагались правдиво, но сам он был изображен рыбаком, асреди его вещей упоминались лаковая пиала и палочки для еды.
Эти книги вдохновляли меня все годы детства, и теперь, изучая английский в школе, мой неуклюжий ум начал понимать, что за странными словами скрываются знакомые истории и мысли, схожие с теми, что я уже встречала в тех, столь любимых мной книгах, и радости узнавания не было предела.
Я читала жадно. Склонившись над письменным столом, торопилась, угадывала, пропускала целые строки, спотыкалась. Рядом лежал раскрытый словарь, но у меня не находилось времени в него заглядывать. И все же, каким-то чудесным образом мне удавалось понимать смысл прочитанного.
Я совершенно не чувствовала усталости. Очарование было сродни тому, как бывает, когда наблюдаешь за луной. Когда облако, проплывая, заслоняет ее сияющий диск, а ты, — молча, дрожа от нетерпения — уже предвкушаешь восторг следующего мгновения. Точно так же полускрытая мысль — ускользающая, манящая — наполняла меня затаенной надеждой, что в следующее мгновение прольется свет.
Еще одной особенностью английских книг было то, что, читая их, я находила ответы на вопросы, которыми задавалась в детстве. О, английские книги были неиссякаемым источником радости! Думаю, я не учила бы так усердно английский язык, если бы могла найти переводы книг, которые хотелось прочесть. Токийские книжные лавки в то время наводнились переводами английских, французских, немецких и русских книг. В основном то были научные трактаты и литературная классика, переведенная, как правило, нашими лучшими переводчиками. Но стоили они дорого, а достать их другим способом, кроме как купить, я не могла. Читать, пусть и с трудом, в оригинале книги из школьной библиотеки было моей единственной возможностью. Со временем, такое чтение стало для меня одним из самых больших удовольствий.
Помимо английского языка, я очень любила историю. Больше всего мне нравились и были понятны книги Ветхого Завета. Образный язык чем-то напоминал японский; герои имели те же достоинства и те же слабости, что и наши древние самураи; патриархальное устройство общества было похоже на наше, а основанный на нем семейный уклад так ясно напоминал наши собственные домашние устои, что смысл многих темных мест вызывал у меня гораздо меньше недоумения, чем толкования учителей-иностранцев.
При том количестве книг английских писателей, что я прочитала, может показаться странным, что поэма «Дора» Теннисона запомнилась мне больше других. Наверное, это связано с тем, что один известный японский писатель взял ее за основу для своего романа «Танима но химэюри» («Ландыш»). У Теннисона рассказана история старшего сына из аристократической семьи, лишенного наследства из-за его любви к деревенской девушке. Последующая трагедия, вызванная различием в воспитании людей из разных сословий, была мне знакома и понятна.
Японский романист умело, с помощью замечательных описаний, адаптировал западную историю и идею к местным реалиям. «Ландыш» появился как раз в то время, когда молодые умы Японии, вне зависимости от социального положения, освобождались от стоической философии, которая на протяжении веков была основой нашего традиционного воспитания. Книга тронула сердца читающей публики. Роман быстро обрел популярность во всей стране — им зачитывались люди из самых разных сословий, причем, что было особенно необычно, как мужчины, так и женщины. Рассказывают, что Ее Императорское Величество так увлеклась чтением этой книги, что провела над ней ночь напролет, в то время как придворные дамы, молча сидевшие в соседнем зале, терпеливо дождались ее выхода.
Кажется, именно на третьем году моей учебы в школе нас захватила волна повального увлечения любовными романами. Все школьницы читали их взахлеб. Если появлялись переводы,