Здание школы стояло посреди огромного парка с высокими деревьями. Небольшая лужайка перед главным входом была ухожена, но дальше простирались заросли бурьяна и кустарника. Здесь не было ни каменных фонарей, ни пруда с золотыми рыбками, ни горбатого мостика — одни большие деревья с перепутанными ветвями, нестриженая трава, в общем, дикая, первозданная природа.
У нас дома, в Этиго, была часть сада, которая специально оставалась нетронутой. Стволы деревьев были кривые, узловатые, как у истерзанной ветрами горной сосны; камни-ступеньки обозначали неровную дорожку на засыпанной старой хвоей земле; изгородь образовывали молодые кедры вперемежку с неровными прутьями расщепленного бамбука, а ворота — из хвороста, перевязанного грубой веревкой. То была видимость нетронутости, человеческие руки постоянно трудились над ней: обрезали деревья или придавали форму живой изгороди. Дзия каждое утро вытирал ступеньки и, подметая под соснами, аккуратно подсыпал новую хвою, собранную в лесу. Сад «заставляли» выглядеть диким. Здесь же, в шкальном парке, все было наполнено бодрящей свежестью первозданной дикой свободы. Я наслаждалась этим видом с такой радостью, что сама возможность возникновения такой радости в человеческом сердце была для меня полной неожиданностью.
Один из таких диких участков учителя разбили на миниатюрные садики, — по одному для каждой издевочек, и выдали нам семена цветов для посадки. Это было здорово. Вольно растущие деревья, траву, по которой можно ходить даже в ботинках, я полюбила давно, но сад, где можно было сажать что хочешь, подарил мне неведомое доселе чувство возможности личного выбора. Я, не нарушая традиций, не запятнав имя семьи, не оглядываясь на родителей, учителей и общество, не навредив ничему на свете, наконец-то была свободна в своих действиях. И вместо того, чтобы обнести свой сад бамбуковой изгородью, как это сделали большинство девочек, я пошла на кухню и выпросила у повара несколько сухих веток, которыми он обычно растапливал печь. Свою изгородь я соорудила из них, а вместо цветов посадила картошку.
Никто и не понял, какое ощущение безрассудного своеволия подарил мне тот нелепый поступок и к каким судьбоносным последствиям он привел. Моя душа раскрепостилась. Я стояла и прислушивалась к себе, к тому, как из спутанного клубка неуместных улыбок и спонтанных действий, сказанных слов и скрываемых мыслей, дикорастущих деревьев и некошеной травы, стучится ко мне дух свободы.
Глава XV. Как я стала христианкой
В Нагаоке, несмотря на окружавшую меня любовь и заботу, у меня постоянно возникали вопросы, на которые я не находила ответов. Религиозное образование развило мой ум, но я росла в атмосфере сдержанного молчания, ибо, как ни либерален был отец в своих взглядах на мое обучение, я находилась под влиянием царившего в доме консерватизма. Говорить откровенно мне редко доводилось даже с отцом.
Все же иногда эта атмосфера сдержанности нарушалась. Однажды, отвесив много прощальных поклонов уходящим гостям — в день трехсотлетия со дня смерти одного из наших предков, я спросила:
— Достопочтенный отец, а кто был самый первый наш предок?
— Дочь, — строго произнес отец, — это слишком смелый вопрос для воспитанной девочки, но я буду честен и скажу, что не знаю. Великий Конфуций ответил своему ученику на этот же вопрос так: «Мы не знаем жизни».
Я была еще очень мала, но хорошо понимала, что в будущем мне следует быть более женственной и сдержанной, а не лезть с вопросами, как любопытный мальчишка.
Школьная жизнь в Токио влияла на меня постепенно. Я подспудно расширяла круг своих представлений и в конце концов пришла к убеждению, что задавать вопросы, когда учишься, — это нормально. Тогда, впервые в жизни, я попыталась выразить словами некоторые свои потаенные мысли. Мои тактичные учителя ненавязчиво подталкивали к этому, и со временем я все больше понимала, что они удивительно мудрые женщины. Мое доверие к ним росло.
Подобное отношение, а также заразительное жизнелюбие учительниц изменило мои взгляды на жизнь. Мое детство было вполне счастливым, но почти лишенным беспечной радости. Я смотрела на полную луну, плывущую по бездонному небу, со всем поэтическим восторгом японского сердца, но тут же, как тень, мелькала нечаянная мысль: «Завтра луна уже станет меньше».
Наше любование цветами доставляло мне удовольствие, но неизменно, возвращаясь домой, я с грустью думала: «Прекрасные цветы завтра облетят от порывов ветра». Так было во всем. В моментах радости я бессознательно отыскивала проблеск печали. Я отношу эту болезненную склонность к буддийскому образованию в детстве, ибо буддизм весь пронизан нотками обреченности и печали.
А вот школьная жизнь вдохнула в меня здоровую жизнерадостность. По мере того как ослабевала сдавливающая, словно тиски, сдержанность, во мне таяла и склонность к меланхолии. Иначе и быть не могло, ведь учителя, работая, играя с нами, веселясь или даже отчитывая, постоянно нас удивляли. Дома что-то новое случалось нечасто. Люди кланялись, ходили, говорили и улыбались точно так же, как кланялись, ходили, говорили и улыбались вчера, позавчера и во все предыдущие времена.
Но наши удивительные учителя всегда были разными — они так неожиданно менялись в голосе и манере поведения с каждым собеседником, что сама их переменчивость была притягательной. Они напоминали мне цветущую сакуру. Японцы любят наделять цветы символическим смыслом. Меня с детства учили, что слива, мужественно пробивающаяся сквозь снег ранней весны, — это свадебный цветок, потому что олицетворяет собой чувство долга, преодолевающее трудности и препятствия. Вишня прекрасна тем, что ее красота никуда не девается, ибо легкий ветерок превращает опавшие, но еще свежие ароматные лепестки в красоту ярких плывущих облаков, которые затем становятся ковром из нежных бело-розовых ракушек на берегу. Совсем как мои учительницы, всегда разные и всегда прекрасные.
Сейчас я понимаю, что мои первые впечатления об американских женщинах были слишком идеализированы. Все же мне не пришлось об этом жалеть, ведь они помогли мне осознать грустную истину, что японка, подобно цветку сливы, скромная, нежная, безропотно переносящая трудности и несправедливости, зачастую является лишь никому не нужной жертвой; американка же — уважающая себя, свободная, быстро меняющаяся в новых условиях — вдохновляет любое сердце, ибо такая жизнь, подобно цветку вишни, свободна и естественна.
Осознание это пришло не сразу и принесло много вопросов. Как все японцы, я с детства знала, что женщина значительно уступает мужчине. Эту догму я никогда не оспаривала. Так предначертано. Но, взрослея, я все чаще замечала, что судьба приносит тяготы и унижения праведным людям, и стала почти неосознанно, по-детски, думать об этой великой недоброй силе. Наконец наступил день, когда моя душа открыто взбунтовалась.