Глава XVI. Через неведомое море
Проведя в школе еще один замечательный год, я вернулась в Нагаоку. Я прекрасно осознавала, насколько скудны мои знания, но среди друзей слыла образованной. Положение было незавидное, но я понимала, что придется принять это, если не хочу потерять лицо перед старыми друзьями в последние месяцы перед отъездом в Америку.
Каждые каникулы мне приходилось переживать одно и то же: люди Нагаоки — простые, любящие и верные, в то же время всегда были очень упрямы. Каждый раз мне приходилось начинать заново. Мои подруги любили меня и уже несколько примирились с моей новой верой, но все же не могли не думать о том, что, должно быть, я очень своеобразно мыслю, если меня не смущает то, что я так не похожа на остальных женщин. И снова мне приходилось смиряться с холодностью приема, снова терпеливо наблюдать, как постепенно тает внешняя сухость, чтобы наконец достучаться до живых сердец.
В конце концов, я освоилась со своей жизнью дома, однако теперь ее несколько осложняли заботы, связанные с подготовкой к отъезду в Америку.
Японский брак — дело внутрисемейное, у нас не принято, чтобы посторонние дарили подарки, однако обстоятельства моего брака были настолько необычны, что многие семьи Нагаоки прислали большие пирожные моти красного и белого цветов, сделанные в форме журавлей или птиц-близнецов, — символы поздравления и пожелания долгой счастливой жизни. Дальние родственники, бывшие вассалы, слуги, подруги, даже те, кто вышли замуж и уехали в далекие края, вспоминали обо мне, присылая отрезы шелка или рулоны красной и белой мавата — легкой мягкой шелковой ткани, незаменимой в качестве подкладки для накидок и кимоно, а также для многих домашних вещей.
Большинство подарков были совершенно неприменимы для жизни в Америке, но демонстрировали такое внимание ко мне и преданность семье отца, что я была глубоко тронута. Еще проходило множество семейных обедов, где мне, сидящей рядом с матерью на почетном месте, подавали красный рис и красного окуня, запеченного с головой, а также суп с семью, девятью или одиннадцатью овощами [53].
От всего этого щемило сердце, но по-настоящему беспокойно стало, когда брат, который жил теперь в Токио, приехал в Нагаоку, чтобы вместе провести последние недели перед моим отъездом. Он привез письмо от Мацуо, где говорилось, что одна добрая американская дама, заинтересовавшись необычной японкой, пригласила нас с Мацуо к себе в поместье, чтобы там отпраздновать нашу свадьбу. Матушка читала письмо склонившись, а когда подняла голову, я с удивлением увидела слезы в ее глазах. Бедная матушка! Почти шесть лет она таила в глубине души страх, охвативший ее, когда мы узнали о решении Мацуо остаться в Америке. Для Японии ненормально, чтобы невеста уходила к мужу в дом, где нет ни матери, ни старшей сестры, которые могли бы направлять и наставлять молодую жену в ее новых обязанностях. Сообщение Мацуо о предложении американки было как нежданный шепот заботливой незнакомой души. То, что рядом со мной будет женщина, сразу успокоило матушку. Поднеся письмо ко лбу, она склонилась в традиционном поклоне благодарности, но ничего не сказала, и никто из нас так и не догадался, что за спокойным видом матери бушевал поток радостного облегчения, сметавший тревоги нескольких лет. Алтарь оставался открытым. Письмо Мацуо лежало внутри, а вьющийся перед ним дымок благовоний уносил в небеса бурную благодарность материнского сердца.
Брат наблюдал за приготовлениями к моему отъезду с явным неодобрением.
— Все это пригодилось бы невесте, которая будет жить в Японии, — сказал он, — но для Эцу-бо это просто бесполезный хлам. Что она будет делать с большим гербовым знаменем и набором для праздника кукол [54]? Мацуо, как получателю, придется заплатить большую пошлину, к тому же в Америке почти все эти вещи никогда не понадобятся.
Достопочтенная бабушка и матушка обычно слушали брата молча. Все же однажды мама мягко, но решительно запротестовала.
— Что-то вполне может оказаться бесполезным, — сказала она. — О будущем Эцу-ко я ничего не знаю. Но сейчас дочь — японская невеста, которая едет из родного дома к своему мужу. Мой долг — позаботиться о том, чтобы она отправилась в путь подготовленной как можно лучше, как велит обычай. Поэтому эти вещи тоже упакуем.
Брат поворчал, но, так как в японской семье все вопросы, связанные с внутренним укладом, решают женщины, махнул рукой. Матушка, правда, кое в чем уступила, прислушавшись к словам брата о жизни в Америке. В результате рулоны шелка и крепа, разложенные в виде журавлей, сосен, множества других символов счастливой жизни, оставили сестрам и другим родственницам. Набор для праздника кукол, который каждая девушка берет с собой в дом мужа, тоже решили оставить.
Вопрос о платье, в котором я поеду, был настолько важен, что решили созвать семейный совет. Идеи брата поразили всех. Большинство родственников были слишком хорошо воспитаны, чтобы резко высказывать свои соображения, и никто из них не был достаточно осведомлен об американских традициях, чтобы дать практический совет. Лишь дядя из Токио, к мнению которого все остальные относились с особым вниманием, встал на сторону брата, отдав предпочтение американской одежде.
— У европейцев, — сказал он, — обнажать тело считается крайне неприличным. Даже мужчины, пользующиеся в этом большей свободой, носят высокие воротники и строгие манжеты. Японское платье, с низким вырезом и узкой юбкой, совсем не подходит для Америки.
Поскольку присутствующие слабо представляли себе иностранные обычаи, слова дяди произвели на всех впечатление. Матушка тоже выглядела встревоженной, она слышала об этом в первый раз, а вот преданное традициям сердце достопочтенной бабушки было ранено и негодовало. Для бабушки Япония была страной богов, и обычаи ее народа не подлежали критике. Негромко, с большим достоинством она высказалась по этому поводу.
— Судя по фотографиям, — произнесла бабушка, — Все эти европейские костюмы с их рукавами, похожими на трубы, совсем не изящны. Они похожи на одежду, которую носят наши кули. Горько думать, что наступило время, когда мои потомки готовы одеваться как поденные слуги.
Слово почтенной бабушки, как самой уважаемой в семейном совете, имело вес, и в итоге решили взять только японскую одежду, а европейскими платьями обзавестись уже в Америке. Брат договорился, что я отправлюсь в путь в сопровождении английского торговца чаем, делового партнера моего дяди, — мистера Холмса, который с семьей возвращался в Европу через Америку.
Наконец настал день, когда все приготовления были закончены. Со всеми попрощавшись, мы с братом вновь отправились в Токио. К тому времени пыхтящий сухопутный пароход уже научился преодолевать горы, и наше