В Такасаки, когда мы вернулись на свои места после бодрой прогулки по перрону, брат вдруг с показной тревогой высунул голову из окна.
— Что случилось? — спросила я.
— Да просто хочу посмотреть, не оставила ли ты опять свои деревянные башмаки на платформе, — улыбнулся он.
Мы рассмеялись. Оставшиеся три часа пути надолго остались у меня в памяти как безмолвное прощание с родным краем.
В Токио нас ожидало еще больше ужинов с красным рисом и целой рыбой, еще больше бесполезных, но таких трогательных подарков, больше прощаний со скрытой теплотой и внешне сдержанными формальными поклонами.
И вот наконец я оказалась на палубе огромного парохода. Брат был рядом со мной, а внизу, покачиваясь на волнах, ждали шлюпки, чтобы вскоре вернуть провожающих на берег. Раздался третий длинный хриплый гудок, и я, с комом в горле, склонилась в глубоком, долгом поклоне. Брат стоял совсем близко.
— Маленькая Эцу-бо, — произнес он с непривычной нежностью в голосе, — я был плохим братом, которым ты не могла гордиться. Но хочу, чтобы ты знала — я не встречал человека бескорыстнее тебя.
Я увидела, как склонилась его тень, но, когда подняла голову, брат был уже в толпе, потянувшейся к шлюпкам. Он шел, высоко подняв голову, на лице его играла легкая прощальная улыбка, обращенная к мистеру Холмсу.
Через пару дней плавания я пообвыклась и путешествие по морю стало вполне приятным, только миссис Холмс, слабая здоровьем, почти всю дорогу хворала, а ее горничная занималась ребенком, поэтому я много времени проводила на палубе одна: задумчиво смотрела на волны либо читала один из японских журналов, которые мне всунули перед отъездом. Мистер Холмс был очень добр и внимателен, но я не привыкла к обществу мужчин и была немногословна. Он, зная японцев и увидев, что я удобно устроилась в шезлонге, ушел, оставив свое кресло рядом с моим. Не забывая, впрочем, присылать мне тарелку с фруктами или чашку чая.
По моему платью и журналу с иероглифами пассажиры решили, что я не понимаю по-английски, и, сидя поблизости, нередко высказывались в мой адрес или в адрес японцев. Замечания были не оскорбительными. но все же мне казалось нехорошо слушать речи, не предназначенные для моих ушей, поэтому однажды утром я взяла с собой на палубу английскую книгу и углубилась в чтение. Одна дама, проходившая мимо, остановилась.
— Вы понимаете английский! — дружелюбно воскликнула она и осталась поговорить.
Видимо, дама разнесла новость по своим попутчицам, так как больше я не слышала высказываний о «маленькой тихой японочке». К тому же женщины стали останавливаться у моего шезлонга, чтобы развеять скуку какой-нибудь ничего не значащей парой фраз.
Во время обеда у нас с миссис Холмс был общий столик. Она приходила редко, но я не чувствовала себя одинокой, так как другие пассажиры, видимо, считая себя ответственными за свою соотечественницу, неизменно проявляли ко мне любезность. Атмосфера среди пассажиров была непринужденная, и это бодрило не хуже соленого ветерка. Все желали доброго утра знакомым и незнакомым, и никого это, похоже, не удивляло. Однажды я увидела, как одна богато одетая дама приветствовала другую беззаботным «Привет! Чудесное утро, не правда ли? Не прогуляться ли нам вместе?» И, покачиваясь в такт волн, они зашагали по палубе, словно давние подруги. Ни поклонов, ни формальных обращений. Все было просто и искренне. Полное отсутствие этикета смущало и в то же время завораживало меня. В этом ощущался какой-то шарм.
Разумеется, я с большим интересом рассматривала непривычные наряды дам. Замечания дяди по поводу низкого выреза и юбки японского платья меня удивили и обеспокоили. Поскольку я была единственной японкой на борту среди пятидесяти-шестидесяти американок, то чувствовала, что представляю всю нацию. Кимоно устроено так, что его можно носить, лишь надев определенным образом, но я, движимая сочетанием девичьей скромности и истинного патриотизма, старалась подтянуть вышитые складки открытого воротника к подбородку и как можно реже вставать, чтобы не бросалась в глаза моя традиционная юбка.
В начале нашего плавания погода стояла дождливая, и женщины выходили на палубу нечасто и ненадолго, но вскоре небо прояснилось и началась активная светская жизнь, — именно тогда я стала подозревать, что мнение моего дяди не совсем верно. После вечерней программы с танцами я окончательно разуверилась в его суждениях. Как он и говорил, джентльмены действительно носили высокие воротники и строгие манжеты, однако большинство дамских платьев не имели ни высокой горловины, ни пышной юбки. Я также увидела много других особенностей, которые меня озадачили и даже изумили. Облегающие кофточки из газона с ажурными кружевами показались мне особенно неприличными, даже более неприличными, на мой взгляд, чем голая шея. Я много раз видела наших служанок, которые в самый разгар работы на жаркой кухне, спустив кимоно, обнажали одно плечо; видела женщину, кормящую ребенка на улице, или голых крестьянок, принимающих ванну на постоялом дворе, но до первого вечера на пароходе я никогда не видела, чтобы женщина открыто демонстрировала голую кожу на публике. Некоторое время я изо всех сил притворялась, что меня ничего не смущает, но в конце концов с пылающими щеками ретировалась в свою каюту, размышляя о странной цивилизации, частью которой мне совсем скоро предстояло стать.
В моих словах нет осуждения. За годы жизни в Америке я настолько изменилась, что теперь с недоумением вспоминаю свои первые впечатления. Обычаи любой страны чужды неподготовленному наблюдателю, и одной из самых примечательных загадок моей жизни здесь являлась собственная постепенная, но неизбежная внутренняя эволюция. Теперь я могу пойти на ужин или танцы и с удовольствием наблюдать за дамами в вечерних нарядах. Для меня они прекрасны, как образы на картине, моему сердцу милы счастливые женщины, прогуливающиеся с учтивыми джентльменами или двигающиеся в такт музыке, так же, как и нежные кроткие женщины моей родной страны по другую сторону океана.
От пребывания в Сан-Франциско у меня остались странные, порой совершенно сумбурные впечатления, но они были восхитительными в своей новизне. Помню удивительную маленькую комнату в «Палас-отеле» — едва мы успели в нее зайти, как та вдруг помчалась вверх. Затем мы оказались в просторных апартаментах, откуда открывался вид как с вершины горы, помню гладкую белую ванну, которую мгновенно можно было наполнить горячей водой, не подогревая ее дровами. Двери повсюду запирались, что меня очень удивляло, так как в Японии замки не были в ходу. От всех этих странностей в