Мы пробыли в Сан-Франциско несколько дней, но все происходило так спешно, шумно и непонятно, что мой мозг погрузился в состояние отчужденного ожидания. А потом кое-что произошло. Так просто, так по-домашнему, что запечатлелось в памяти четко и ясно, отдельно от всего остального, связанного с моим недолгим пребыванием в этом прекрасном городе. К нам с дружеским визитом зашел седовласый пожилой священник, живший когда-то в Японии.
После слов приветствия он достал белую коробочку и вложил ее мне в руки.
— Я подумал, что после долгого путешествия вам захочется хоть немного почувствовать себя дома, — сказал священник. — Откройте.
Я подняла крышку, и каково же было мое удивление, когда там оказалась настоящая японская еда — свежая и аппетитная. Я слышала от брата, что ее продают в Америке, но тогда я не придала этим словам значения. Сейчас же я была настолько поражена, словно уже не ожидала когда-нибудь снова увидеть японскую пищу.
Я с благодарностью поклонилась. Веселая искорка в глазах гостя и доброта, светившаяся в каждой черточке улыбающегося лица, заставили меня позабыть о непривычном окружении. Но сердце впервые кольнула тоска по дому, потому что мягкая улыбка священника напомнила мне отца.
Много лет назад, сразу после его смерти, Иси отвела меня в храм Пятисот будд, где стояли большие резные изваяния из камня и позолоченного дерева. Лица всех будд были кроткими, спокойными и умиротворенными, и среди них моя маленькая тоскующая душа надеялась найти лицо отца, ведь он теперь тоже стал буддой. Тогда я еще не знала, что тоскующая душа угадывает отражение любимых именно в мелочах. И вот наконец, взглянув в одно из лиц — кроткое, величественное, с мягкой улыбкой, — я почувствовала, что оно отражает душу моего отца. И в это миг мне сразу стало спокойно.
Теперь я вновь увидела образ своего отца в лице этого доброго старика, преподнесшего столь трогательный подарок. Я с любовью вспоминаю эту улыбку как дружелюбный привет от новой незнакомой страны, которая с тех пор стала для меня так тесно связана с моей собственной.
Всю долгую поездку через континент мне постоянно вспоминались вращающиеся фонарики, которые так восхищали меня в детстве. Быстро меняющиеся виды за окном поезда были подобны мелькающим сценкам в таком фонаре. Картинки проносились слишком быстро, чтобы их можно было успеть разглядеть, но в этой смазанности и заключался секрет их очарования.
Мистер и миссис Холмс сошли в большом городе незадолго до моего места назначения, предварительно передав меня на попечение подруге миссис Холмс, школьной учительнице. Мы распрощались, и мистер и миссис Холмс исчезли из моей жизни, видимо, навсегда. Исчезли, но оставили о себе добрую память, которую я буду хранить всю жизнь.
Когда состав вполз под свод сумрачного вокзала, я с любопытством выглянула из окна. На душе было спокойно. Обо мне всегда заботились, и меня не тревожило, что вскоре мне предстоит встреча с незнакомым человеком, которому суждено стать моим мужем. На переполненной платформе стоял молодой японец, подтянутый, настороженный, пристально разглядывавший каждого пассажира, выходящего из поезда. Это был Мацуо. Он был одет в серый костюм, соломенную шляпу и показался мне современным. прогрессивным и чужим во всем, кроме лица. Конечно, он сразу меня узнал. К моему изумлению, первыми словами моего будущего супруга были: «Почему вы в японском платье?».
В голове промелькнули серьезные лица родственников на семейном совете и слова достопочтенной бабушки о рукавах-трубах. И вот я здесь, в стране рукавов-труб, смотрю на своего будущего мужа — человека, одетого в костюм с рукавами-трубами. Сейчас мне смешно, но тогда я была лишь одинокой девочкой в одежде с широченными рукавами, которую упрекнули за ношение кимоно. Недовольство Мацуо моим платьем было вызвано главным образом тем, что мы сразу отправлялись к его уважаемой знакомой, миссис Уилсон — той доброй женщине, о которой Мацуо написал в письме, долгие годы хранившемся в матушкином алтаре. С заботой и любезностью американка предоставила Мацуо свою карету, чтобы встретить меня, и он, желая, чтобы я выглядела в глазах той как можно лучше, расстроился, найдя меня несовременной и провинциальной.
Я молча устроилась рядом с Мацуо в блестящей карете с гарцующими вороными лошадьми и кучером в форме. В полном молчании мы покатили по оживленным улицам и вверх подлинному, пологому холму к великолепному загородному дому. Тогда я не понимала, что Мацуо, возможно, было столь же неловко, как и мне, — но ведь я никогда в жизни не находилась так близко к мужчине, за исключением отца. Помню, что чуть не умерла во время этой поездки.
Карета свернула на дорожку, огибавшую просторную лужайку, и остановилась перед большим серым домом у широкого крыльца с множеством колон. Возле дверей стояли высокий седовласый джентльмен и статная дама, которая протянула мне руку и сердечно поприветствовала меня. От волнения у меня перехватило дыхание, но. когда я подняла глаза на благородное, доброе лицо седого джентльмена, мое сердце ощутило покой, потому что его мягкая улыбка снова напомнила мне отца.
Те добрые люди никогда не узнают, пока не войдут в сияющие врата, где откровение небесное проясняет наш взор, как много значила их доброта для Мацуо и для меня как до, так и после нашей свадьбы. Десять безмятежных дней провела я в этом прекрасном доме, пока не настало время второй из «трех неизбежностей» — ведь в старой Японии брак считался событием, по значению равным рождению и смерти. Свадьба состоялась в погожий июньский день. Светило солнце, легкий ветерок шелестел в ветвях могучих старых деревьев вокруг лужайки, парадный зал дома поражал коллекцией предметов искусства, собранных в разных странах, и благоухал ароматом цветов, а за чудесным инкрустированным столиком установили два скрещенных флага: американский и японский. Новобрачные — Мацуо и Эцу — стояли рядом, пока звучали священные христианские слова,