Мы с Иси стояли у наших ворот, наблюдая за идущими мимо людьми, и я заметила, что у большинства женщин головы обернуты бело-голубым полотенцем, как это обычно делают слуги, когда занимаются уборкой или работают на кухне.
— Почему все они ходят в тэнугуи [6] на улице? — спросила я.
— Эти женщины остригли себе волосы, Эцу-бо-сама, — ответила Иси.
— Они что, все вдовы? — удивилась я.
По японскому обычаю вдова коротко остригала волосы и часть их прикладывала к телу покойного мужа, а вторую хранила до своей смерти.
Помню, я тогда подумала, что никогда не видела столько вдов. Но Иси объяснила, что эти женщины отрезали свои косы, чтобы сплести из них большие канаты, на которых будут поднимать части центральной балки нового храма [7]. Наши слуги тоже состригли волосы, но не так основательно, как крестьяне, — оставив себе достаточно, чтобы прикрыть макушки. Одна из служанок, однако, в порыве благочестия отрезала столько, что пришлось отложить ее свадьбу на целых три года. В те времена девушка с короткими волосами не могла выйти замуж — ни один мужчина не рискнул бы взять невесту, остриженную как вдова.
Наша семья не принадлежала к школе Чистой земли, но каждая женщина, какой бы она ни была веры, стремилась поучаствовать в богоугодном деле, поэтому мы тоже отрезали у себя по несколько прядей. Собранные волосы мы отнесли в то самое строение, где складывались пожертвования, и там из них потом сплели длинные толстые канаты. Позже, перед отправкой всего этого в Киото, возле амбара провели сложную церемонию освящения даров.
Мое детское восприятие говорило, что в Нагаоку съехались люди со всего света. Или уж точно со всех окрестных деревень. Проталкиваясь через толпу, запрудившую узкие улицы нашего города, Иси вела меня в храм. Наконец мы добрались до места и остановились. Я крепко держала няню за руку и с изумлением разглядывала величественный алтарь, блестящий золотым и черным лаком, который возвышался на повозке, запряженной волами, стоявшей в центре храма. Резные дверцы алтаря были распахнуты, и изнутри на меня смотрело умиротворенное лицо Будды, сидящего, сложив перед собой ладони. Подножие алтаря, плавно сужающегося книзу, украшали искусно вырезанные картины, изображающие пятицветные облака рая. Множество золотых, серебряных, розовых, пурпурных, оранжевых цветков лотоса вплетались в резные облака. Казалось, цветы парят в воздухе. Это было удивительно красиво. Пара волов, одолженных по такому случаю у крестьян, которые сочли это для себя честью, были украшены длинными яркими шелковыми лентами, свисающими с рогов и упряжи.
Внезапно наступила тишина. Затем снова поднялся гул голосов, и он смешивался с ударами гонгов и пронзительными звуками храмовой музыки.
— Смотри, Эцу-бо-сама! — сказала Иси. — Святой Будда отправляется в путь почитания! Впервые за много лет священноликий показался из храмового алтаря. Сегодня благословенный день!
Волы под тяжелым деревянным ярмом напряглись, подались вперед, и алтарь с позолоченным Буддой пришел в движение. Пронесся многоголосый шепот «Наму Амида буцу!» («Слава будде Амиде!»). С глубоким почтением я склонила голову и, сложив ладони вместе, тоже тихо произнесла священные слова. Две плетеные матерчатые веревки, пурпурная и белая, привязанные к передней части широкой колесницы, уходили далеко вперед — к монахам, исполняющим торжественные песнопения. Эти веревки тянули стремившиеся помочь мужчины и мальчики, девочки и женщины, некоторые с младенцами за спиной, и, конечно, дети всех возрастов. Среди них я заметила свою подругу.
— Иси! Иси! — воскликнула я. чуть не отормв няне рукав от волнения. — Садако-сан держит веревку! Можно и мне к ней! Можно?
— Тише, маленькая госпожа. Вы должны вести себя скромно. Хорошо, я пойду рядом с вами. Ваши маленькие ручки помогут великому Будде.
Мы с няней влились в общую процессию. Вряд ли когда-либо я испытаю более возвышенное чувство, чем тогда, когда мы шли по узким улицам города вслед за поющими монахами. Моя рука сжимала вожжи огромной, скрипящей, раскачивающейся колесницы, а сердце наполнялось трепетом и благоговением.
Саму службу освящения я помню смутно. В наскоро выстроенном здании высились горы всевозможных даров. Алтарь внесли внутрь и поставили перед пурпурным занавесом с изображением свастики [8]. Помню монахов, поющих молитвы, в великолепных одеждах и с хрустальными четками в сложенных ладонях. Запах благовоний, глухой рокот храмовых барабанов и тихое бормотание «Наму Амида буцу!» со всех сторон…
Еще одна картина навсегда врезалась в память. На помосте перед алтарем, прямо под великим Буддой, лежал громадный моток черной, как смоль, веревки, сплетенной из волос сотен женщин. В памяти всплыл момент, когда я приняла женщин с намотанными на голову полотенцами за вдов, вспомнились и наши слуги с остатками волос на макушке. И я со стыдом вспомнила, как мы собирали свое пожертвование — рядом с длинными блестящими прямыми локонами моей сестры лежала моя куцая прядь, позорно загнутая мерзкой волной.
Даже по прошествии лет мне все еще жаль ту маленькую девочку, которой я была, когда вспоминаю, сколько горьких минут ей пришлось пережить из-за своих непослушных кудряшек. Вьющиеся волосы в Японии считались некрасивыми, поэтому, когда приходила парикмахерша — а это случалось трижды в каждые десять дней — хотя я и была младше сестер, меня передавали ей сразу, лишь только она входила в дом. Это противоречило обычаю, так как сначала была очередь старших. Намылив мне голову, парикмахерша смывала пену чуть ли не кипящим чаем, смешанным с каким-то маслом, для придания волосам жесткости. Затем она сильно оттягивала мне волосы назад и завязывала их. Так я должна была сидеть, пока она занималась сестрами. К тому времени, как с ними все было закончено, кожа на голове у меня немела, брови уползали к макушке, но хотя бы на время волосы становились прямыми и их можно было уложить в приличествующую моему положению прическу — две блестящие петли, перевязанные тесьмой. Сколько себя помню, я всегда старалась по ночам держать голову неподвижно