Дзия познакомился с одним предпринимателем, японцем, который от имени иностранной компании скупал кладки яиц тутового шелкопряда по всем окрестным деревням. Для этого изготавливали специальные карточки, на которые особыми чернилами наносили имя или герб владельца плантации. Затем такие карточки подкладывали бабочкам, и те тысячами откладывали на них свои маленькие, похожие на семена, яйца. После чего карточки сортировали и сдавали торговцам.
Агент, который был очень богатым человеком, объяснил Дзие, что, если заменить яйца шелкопряда семенами горчицы, карточки можно продать с огромной выгодой. По его словам, это был такой иностранный метод ведения бизнеса, перенятый торговцами из Иокогамы, «новый способ сделать Японию сильной, чтобы высокомерные варвары с длинными носами больше не обставляли сынов Японии в торговле».
Поскольку на тутовой роще отца кормилась большая часть шелкопряда со всех близлежащих деревень, его имя как нельзя лучше подходило для прикрытия делишек агента, а бедняга Дзия, по наивности пребывавший в восторге от предложенной хитроумной затеи, оказался отличным исполнителем. Перекупщик приготовил карточки на сотни иен — все с гербом моего отца. Вырученные деньги он, скорее всего, оставил себе. Во всяком случае, мы узнали об афере лишь когда очень высокий краснолицый иностранец в одежде, похожей на трубы, приехал к моему отцу. Как хорошо я помню тот день! Мы с сестрой проделали пальчиками дырки в бумажных перегородках, чтобы поглядеть на чуднбго незнакомца. Мы прекрасно знали, что подобное любопытство недостойно и грубо, но такая возможность выпадала крайне редко.
Не думаю, что во всей этой истории была вина того иностранца. Возможно — возможно! — и агент считал, что он просто соревнуется с ним в хитрости. В те дни многое понималось неправильно. Конечно, отец, который вообще ничего не знал о сделке, вернул уплаченную сумму и сохранил честь семьи. Но я сомневаюсь, что он когда-нибудь понял до конца, что произошло на самом деле. То была одна из многих жалких попыток преуспеть, предпринятых неискушенными слугами отца, чьи верные, простодушные сердца были полны больше любовью, чем мудростью.
В долгие зимние вечера я любила убегать к слугам, чтобы посмотреть, как они работают, и послушать сказки. Помню, однажды, мне было лет семь, я спускалась по зигзагообразной лестнице, ведущей в комнату прислуги, как вдруг, сквозь шум сбрасываемого с крыши свежего снега, услышала голоса. Дзия настаивал, чтобы всю крышу очистили этой же ночью, хотя обычно после наступления темноты так не делали. Я слышала, как он говорил: «Такой снегопад крышу проломит еще до утра». Один из кули пробормотал, что наступило время вечерней службы, — и действительно, издали уже доносился звон храмового колокола. Однако Дзия был непреклонен, и мужчинам пришлось продолжить работу. Я поразилась дерзости кули, осмелившегося перечить Дзии. В моем детском понимании Дзия был важным человеком, чье слово было законом. Я любила его всей душой, а он всегда находил минутку, чтобы сплести для меня соломенную куклу или рассказать сказку, пока я смотрела, как он работает в саду.
Комната прислуги была просторная. Одну половину дощатого пола покрывали циновки — здесь пряли, шелушили рис и занимались другими хозяйственными делами. На другой половине, отведенной для грязной работы, пол был земляным. В середине находилась жаровня — внушительный глиняный сосуд, вкопанный в землю. Возле него стояла корзина с дровами. С потолочной балки спускалась цепь, на которой висела всякая кухонная утварь. Дым выходил через отверстие в центре крыши, прикрытое небольшим козырьком от дождя.
Когда я вошла, в комнате кипела жизнь — отовсюду слышался шум работы, болтовня, смех. В одном углу кухарка молола рис для теста на завтрашние пельмени; рядом с ней служанка распарывала старое кимоно на тряпки для уборки; двое других слуг трясли мелкую широкую корзину, просеивая бобы от шелухи. Немного поодаль устроилась Иси с прялкой и веретеном.
Слуги дружно приветствовали меня: они любили, когда к ним заглядывала «Эцу-бо-сама» [4] — так они меня называли. Мне принесли подушку и подбросили в огонь пригоршню сушеной каштановой шелухи. Меняющиеся цвета тлеющих углей увлекли меня, и, наблюдая за ними, я на мгновение забылась.
— Эцу-бо-сама, пойдите сюда! — тихо позвала няня.
Она пересела на циновку, освободив свою подушку для меня. Иси знала, что мне нравится прясть, поэтому она сунула мне в руку комок хлопка, на всякий случай придерживая его ладонью. Я до сих пор помню ощущение, когда натянутая нить мягко выскальзывает из пальцев, пока я вращаю большое колесо. Боюсь, нить у меня получалась очень неровной, и, вероятно, всю работу спас только приход Дзии, на которого переключилось мое внимание. Он перетащил циновку на земляную половину комнаты, уселся и, зажав меж пальцев вытянутой ноги конец веревки, принялся что-то скручивать из рисовой соломы.
— Дзия-сан, — окликнула Иси, — у нас важный гость.
Дзия вскинул взгляд и, забавно поклонившись над натянутой веревкой, достал откуда-то пару плетеной обувки.
— Ой! — воскликнула я и, вскочив, побежала к нему прямо по земляному полу. — Это же снегоступы! Ты их закончил!
— Да, Эцу-бо-сама, — ответил слуга, передавая их мне, — закончил и как раз вовремя — сегодня самый сильный снег в этом году. Когда вы завтра пойдете в школу, можете смело идти коротким путем, прямо через ручей и поле. Дороги все равно заметет.
Как обычно, предсказание Дзии сбылось. Без снегоступов мы, девочки, вообще не пошли бы в школу. Более того, его настойчивость в препирательствах с кули спасла нашу крышу — к утру еще футов пять снега навалило на расчищенные тропинки и на сугробы посреди улиц.
Глава II. Вьющиеся волосы
Однажды я услышала, как слуги, возвращаясь из храма, горячо обсуждают пожар в Киото, уничтоживший великий Хунвандзи [5]. Поскольку это был главный храм последователей буддизма Чистой земли — течения, широко распространившегося в народе, — многие приходили помочь его восстанавливать, а пожертвования поступали со всех концов империи. Влияние буддийских изгнанников прежних времен дало о себе знать, и вскоре Этиго опередила все остальные провинции по пожертвованиям, а Нагаока стала настоящим центром религиозного энтузиазма.
Первого и пятнадцатого числа каждого месяца — выходные дни у рабочих — пожертвований было больше всего. Мы отправляли в храм в основном